Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

команды. Это был его второй год за границей, он уже не носил маленький золотой футбольный мячик в качестве талисмана, но немало его самодовольной самоуспокоенности еще осталось нетронутой: он был более толстокожим и благоразумным, чем все остальные, и, видимо, считал, что три года обучения в Оксфорде дадут ему некую свободу выбора любой подходящей ему работы, когда он вернется домой.

Он спросил Юджина, сколько ему платили в университете в Нью-Йорке, где он работал преподавателем, а когда Юджин сказал ему, улыбнулся снисходительно, заявив, что он не будет возражать «попробовать поработать там в течение года после того, как вернется, пока не подыщет что-нибудь получше». Затем он сообщил Юджину любезно, что открыт к любым предложениям и даже готов работать за ту скромную сумму, что они платили самому Юджину, пока будет «подыскивать». Потом он добавил с улыбкой:

— Я не думаю, что мне придется приложить много усилий в поисках работы: человека с дипломом Оксфорда очень быстро отхватят с руками, не так ли? Тем не менее, — продолжал он великодушно, — я был бы не против пожить в Нью-Йорке год-другой, пока не решу, где мне осесть. Так что вы можете порекомендовать им меня, если вы не возражаете.

Двое других молодых людей, постоянно ходивших к Джонни, оба были третьекурсники. Один из них был слабый, чувствительный, эстетствующий юноша по фамилии Стерлинг. Хотя он был родом из одного из западных штатов (то ли Аризоны, то ли Нью-Мексико), в нем не было ровным счетом ничего от дикости, открытости и величия его родных пейзажей. Скорее, наоборот, он был исключительно хрупким, тонким, элегантным, печальным, спокойно меланхоличным и высокомерным человеком. Он также был тихим, горячим, очень преданным последователем мистера T. С. Элиота, и, хотя свои теории он излагал редко, осторожно, уклончиво и косвенно, во всем, что он говорил, были интонации «я-подразумеваю-больше-чем-говорю», как будто он говорил: «Если вы хотите понимать меня, придется научиться читать между строк и извлекать мои мысли скорее из того, что подразумевается, чем из того, что сказано, ибо нет никакого языка, который может точно передать, что я имею в виду… это нечто слишком тонкое и точное для любого языка — это такое…»

Он всегда был полон этой элегантной, холодной и слегка презрительной сдержанности. У него была привычка рассматривать собеседника поверх сложенных аркой ладоней и сохранять при этом на лице легкую пренебрежительную улыбку. Он слушал отстраненно, ничего не говоря, в то время как говорили другие. Он вел себя так, как будто пустопорожняя болтовня их языков, мусорная никчемность их потерянных душ была чем-то, что он, к сожалению, был вынужден терпеть, и он терпел со своей холодной, слабой презрительной улыбкой, а его душа меж тем оставалась погруженной в холодную и терпеливую усталость, от которой лишь смерть могла милостиво освободить его.

Другой человек был еврей по фамилии Фрид, и этого человека Юджин никогда не мог забыть. Юджин не знал, откуда он был родом, как он туда попал, кто додумался номинировать его на Родсовскую стипендию; но он знал, что из всех, за исключением Джонни, Фрид был единственным, кто сохранил целостность своей души, кто избежал этого ложного, трусливого, беспокойно уклончивого качества в себе, кто нес в себе весь свой концентрированный груз горечи и ненависти… единственным, кто остался самим собой.

Возможно, он был довольно плох собой: это, конечно, был человек, которому категорически не хватало обаяния, который обладал агрессивным характером, был до ужаса несправедливым, любителем оскорблений (типичные худшие качества его народа) — но он, по крайней мере, был потрясающе целостным, самим собой, и не стыдился этого. Его неприкрытая грозная целостность была так сильна, что пылала суровым незащищенным светом ограненного драгоценного камня, и именно его впоследствии Юджин никогда не мог забыть, даже когда остальные его спутники вспоминались как нечто размытое, бесформенное и неясное.

Юджин не знал, откуда этот юноша был родом, но был уверен, что из одного из крупных городов Атлантического побережья: Нью-Йорка, Бостона, Балтимора или Филадельфии. Он видел такое же лицо, такую же фигуру, такой же взгляд миллион раз на тротуарах этих городов. И невероятным образом сейчас это темное несчастное лицо, которое раньше ему казалось вообще не конкретным лицом, а приливом, потоком тысяч безымянных лиц; этот скрипучий, изрыгающий оскорбления язык, который раньше казался ему не одним конкретным языком, а общим, безымянным, неисчислимым уродством грубых голосов, анафемой горьких криков и суровых восклицаний — обрывками повторяющихся фраз, диссонансом, климатом городской жизни — все, что было безымянным, безликим, бесхарактерным и неясным (вид, звук, запах частиц человеческого роя города, темноглазых, темнолицых, горько-молчаливых, кишащих на тротуарах городов) — все это в этом странном месте вдруг странным образом воплотилось в одном человеке — человеке суровом, горьком, незабываемо цельном и самостоятельном, которого никакое изменение небес, или земли, или обычаев, никакое колоссальное влияние всех чужеродных и грозных зрелищ на свете не могли изменить ни на йоту.

Какая же у них была ужасная, безнадежная, одинокая жизнь; бесполезная, слабая, бесплодная жизнь; невозможная, вечно на ощупь, несчастная, небезопасная жизнь — и Фрид был единственным из них, кто не побоялся согласиться с этим, признать это, осудить это со всей горечью его несчастной души и остаться самим собой, несмотря на все это. Остальные были так сильно напуганы, так печальны, одиноки, наполнены тоской по дому и страхом — страхом всего, страхом собственного одиночества и своих собственных мрачных неудач… Они боялись признаться в одиночестве и запустении их душ, в горьком крушении их надежд… И в то же время боялись смеяться слишком громко, чтобы, не дай бог, не показать слишком много радости, торжества или энтузиазма, чтобы кто-то, не дай бог, не счел их «добрыми и сердечными» и не приклеил на них этот пугающий, ненавистный ярлык.

Они боялись проявить малейшую природную несдержанность, раскованность в одежде, речи или манере поведения, выйти за какие бы то ни было границы; боялись говорить в своей естественной манере речи, чтобы не показаться слишком грубыми, хриплыми, оскорбительными… слишком американцами! И в то же время боялись слишком старательно имитировать язык англичан, опасаясь, что их собственные товарищи начнут глумиться над ними, обвиняя в рабском снобизме, в стремлении «говорить с английским акцентом».

Таким образом, попав в паутину тысячи страхов, в невод тысяч всевозможных ограничений, пытаясь сохранить свою жизнь, свои характеры, свои природные достоинства, они пытались смягчить их тысячами мелких половинчатых мимикрирующих компромиссов, пытались слепить из себя что-то еще, и их характеры, наконец, процеженные через невозможные переплетения этой безумной паутины, отчаянно балансируя, пытаясь поддерживать