Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

знакомыми небесами, этот план никогда не подвергался никаким испытаниям вроде сомнений, странностей, каких-либо серьезных трудностей, темных приступов путаницы в душе или иных непредвиденных сюрпризов, ударов или вывертов фортуны, которые нарушают наши жизни с яростью бури, крутят, ломают и пускают наши драгоценные ожидания наперекосяк.

Поэтому, когда он был награжден стипендией Родса несколько месяцев назад, во время своего последнего года обучения в университете, казалось, что план жизни Джонни неизбежно продолжит исполняться как надо. Все знали, что он будет выбран стипендиатом; так оно и случилось с похвальной точностью, и Джонни объявил, как и должен был, что он будет изучать «международное право», и все было правильно и разумно, как оно и должно было быть, и теперь он был здесь, чтобы продолжать шествовать вперед к своей блестящей цели, как он всегда делал.

Но, в первый раз в его жизни, что-то пошло не так, что-то было ужасно, кошмарно неправильно, и Джонни еще не знал, что это было. Возможно, он никогда и не узнал бы, но сейчас он испытывал самое сильное чувство тоски и растерянности в своей жизни, и он это знал. Его голос был по-прежнему медленным, тягучим и добродушным, он был полон любезности, теплоты и дружелюбия, как и всегда. Он быстро и покорно приспособился ко всем обычаям и обрядам новой жизни: уже начал носить серые мешковатые брюки и твидовые пальто из мастерской приличного портного, договорился со своими товарищами о поездках и пеших походах на материке во время каникул, встречался со своими наставниками, выяснил все насчет инспекторов и штрафов, изучил систему счетов и казенного кошта, то есть финансовых отчетов в колледже, вступил в землячество и послушно научился заниматься спортом во второй половине дня — он даже познал таинственный церемониал файф-о-клок и пил чай в своем съемном жилище каждый день… Все это он узнал и проделал со своей обычной пунктуальностью и тщательностью, но что-то пошло не так.

Казалось, в Джонни ровным счетом ничего не изменилось: его улыбка, медленный и добродушный голос, его любезность, тепло, скромность и дружелюбие — все было как всегда, за исключением его глаз. Обычное тихое, задумчивое, исполненное спокойной уверенности выражение его глаз изменилось: он выглядел теперь ошеломленным, растерянным, его взгляд был полон боли и замешательства, как у человека, которого только что жестоко ударили по черепу, а он еще не понял, что с ним случилось.

Он оказался в совершенно невозможной ситуации: был подвергнут трагическому испытанию одиночества, чужеродности и недоумения среди всех сложных и странных форм новой жизни, к которой ничто ни в малейшей степени не готовило прежде. Он родился в небольшом городке на Юге, там же ходил в школу, учился в университете своего штата и всю свою жизнь жил в знакомой среде, дышал знакомым воздухом, слышал вокруг знакомые слова, повторяемые знакомыми голосами, не знал и не видел ничего, кроме спокойствия, уверенности и успеха во всем, что он планировал.

И теперь все это, даже земля под его ногами, казалось, растаяло, как струйка дыма, и он бродил вслепую по жизни, которая представлялась ему не менее странной, чем какая-нибудь Азия, чем луна; и не знал, к кому обратиться, за что схватиться, в какую дверь войти. За всю свою жизнь он ни разу не видел и не посетил ни одного большого города, потом видел Нью-Йорк буквально в течение дня-двух, потом за неделю впервые познал тайну моря и жизнь на большом корабле, а теперь остался здесь, окруженный зеленой английской сельской местностью, в маленьком древнем городке. Джонни как был, обнаженный и совершенно неподготовленный, оказался заброшен жестоко, внезапно в жизнь куда более тонкую, сложную и запутанную, чем его спокойный разум вообще когда-либо мог представить.

Когда Юджин спросил его, останавливался ли он в Лондоне по пути в Оксфорд, боли и недоумения в его взгляде стало еще больше, и он медленно ответил смущенным голосом:

— Мы остановились там на ночь, но почти не увидели город. Отправились сюда уже на следующее утро. — Джонни помолчал, потом рассмеялся, добродушно, но с нотками обеспокоенности и неопределенности. — Нет, ну он точно выглядел достаточно большим, судя по тому, что я смог увидеть. Я хочу съездить туда на какое-то время, чтобы увидеть, что это вообще такое. Я думаю, мне нужно много чего еще увидеть и узнать, — сказал он.

Он помнил Лондон, как человек, которого слепо закрутил ночью огромный, безграничный, дымный калейдоскоп звуков, картинок и движущихся объектов, и эта память об огромной, страшной, древней паутине жизни этого города — паутине без конца и без меры, которая кажется почерневшей, пропитанной и насыщенной не только тем серым светом, который падает на него своим весом восьми миллионов жизней, но и серым светом спрессованных веков и всех бесчисленных людей, которые жили там и умерли в колоссальной серой паутине, известной мореходам как «Смог с большой буквы», заметно прибавил Джонни замешательства, ужаса и запустения.

И, как ни жаль, то же самое было со всеми остальными — небольшой группкой родсовских стипендиатов, которые собирались в номерах Джонни каждый день и которые, казалось, отчаянно жмутся друг к друг, как если бы они пытались сформировать, воскресить, создать хоть какую-то картину привычной жизни, какой-то маленький оазис тепла, дружелюбия и знакомых вещей. В этот оазис они приходили с надеждой на освобождение от чуждого и враждебного одиночества жизни, в которую они никогда не смогут войти, которую они никогда не смогут сделать своей, которая стояла напротив них, как стена, которую они не могли пройти и была закрыта от них, как дверь, которую они не могли открыть.

Любопытно, что среди этой группы из пяти или шести родсовских стипендиатов, образовавшей ядро компании, которая проводила время в номерах Джонни, только двое, Джонни и его сосед по комнате, молодой человек по фамилии Прайс, были первокурсниками. Остальные были либо на втором курсе, либо учились уже последний год, но при этом, казалось, не завели никаких дружеских отношений с кем бы то ни было, кроме нескольких других родсовских стипендиатов, и у них не было никакого другого места, куда они могли пойти и приветствовать гостеприимство этих двоих юношей с отчаянной молчаливой благодарностью.

Были, кроме Джонни и его соседа по комнате Прайса, еще трое молодых людей, которые приходили туда каждый день. Один из них был коренастый, краснолицый человек, с грубыми неприметными чертами лица, который носил свои короткие сильно вьющиеся волосы расчесанными на прямой пробор и был направлен в Оксфорд из Университета Брауна, где он был членом футбольной