Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

class="p1">Однажды, когда Юджин вышел на эту дорогу во второй половине дня (мальчики как раз играли), игроки упустили мяч, и он выскочил на дорогу прямо перед ним; он побежал, чтобы поймать его, как всегда имел обыкновение делать, случись ему проходить мимо поля, где играли в бейсбол. Один из игроков подошел к краю поля и стоял там, положив руки на бедра, в ожидании, пока Юджин поймает мяч: он тяжело дышал, его лицо пылало, светлые волосы были взъерошены. Когда Юджин бросил ему мяч, он сказал: «Благодарю вас!» решительно и вежливо, произнеся в слове «благодарю» звук «р» так же, как они обычно его произносили в слове «американец». Этот звук всегда вызывал у Юджина какое-то отторжение; ему казалось, что было в нем некое пренебрежительное равнодушие и превосходство.

Несколько секунд Юджин наблюдал за ним, как он быстро побежал прочь, спеша занять свое место на поле: остальные игроки тем временем стояли в ожидании, тяжело дыша, небрежно положив руки на бедра. Юноша принес мяч и закинул его в гущу схватки, картина расстановки игроков закачалась, затряслась, смешалась и снова резко вспыхнула в игре на открытом поле, и все это выглядело невероятно странным, близким и знакомым.

Юджин чувствовал, что он всегда знал эту жизнь, что она всегда принадлежала ему, и что он был прекрасно знаком с ней, как со всем, что он видел и знал с детства. Даже сама текстура земли казалась ему знакомой: такая влажная, твердая и пружинящая, когда он наступил на нее; и бурный вой ветра в этой усаженной огромными деревьями аллее ночью был такой же дикий, одинокий и сумасшедший, как когда Юджину было восемь лет и он лежал в своей постели ночью и слышал, как ветер воет в огромных дубах на холме над домом его отца.

У семьи, которая жила в доме, была фамилия Кулсон: он договорился с хозяйкой дома, что сразу приедет и будет жить там. Она была высокая, среднего возраста, у нее было обветренное лицо. Они беседовали в холле, отделанном мраморными плитами и выходящем прямо на гравийную дорожку.

Женщина выглядела очень свежо, ярко, весело и даже как-то по-светски. Она была все еще довольно красива. Одета она была в отлично скроенную шерстяную клетчатую юбку и шелковую блузку: когда она говорила, то держала руки сложенными на груди, потому что в холле было холодно, а в пальцах у нее была зажата сигарета. Лохматая коричневая собака вышла и потыкалась носом в ее руку. Хозяйка положила руку на голову пса и нежно ее почесала.

Когда Юджин рассказал ей, что хотел бы переехать уже на следующий день, она быстро и весело сказала:

— И правильно! Вы найдете здесь все уже приготовленное, когда приедете!

Потом она спросила, учится ли он в университете. Он сказал, что нет, и добавил с чувством неловкости и неприкрытого одиночества, что он «писатель» и приехал в Англию поработать над произведением и что ему двадцать четыре года.

— Тогда я уверена: то, что вы пишете, будет очень, очень хорошо! — весело и решительно сказала она. — У нас было несколько американцев в доме до вас, и все они были очень умными! Все американцы, с которыми мы имели счастье здесь познакомиться, были очень умные люди, — повторила женщина. — И я уверена, что вам у нас понравится!

Потом она вместе с ним подошла к двери, чтобы попрощаться.

Пока они стояли там, раздался звук тормозов маленького автомобильчика, и вскоре молодая девушка быстро прошла по гравийной дорожке перед домом и вошла в холл. Она была высокая, стройная, очень милая, но с таким же ярким твердым взглядом в глазах, что и у старшей женщины, и с той же слабой, но суровой улыбкой в уголках рта.

— Эдит, — сказала женщина чистым, резким, отдающим явным любопытством голосом. — Этот молодой человек американец. Он заселяется сюда завтра.

Девушка коротко взглянула на Юджина своим жестким, ярким взглядом, протянула изящную ручку в перчатке, и они коротко пожали друг другу руки; ее рукопожатие было быстрым и твердым.

— О! Как поживаете? — вежливо сказала она. — Я надеюсь, вам понравится здесь.

Потом она прошла через холл, вошла в комнату слева и закрыла за собой дверь.

Ее голос был четким и уверенным, как и у ее матери, но у Эдит он был к тому же прохладный, молодой, сладкий и музыкальный; и позднее, пока Юджин шел по дороге, этот голос все еще звучал у него в ушах.

Это был замечательный дом, и в нем жили замечательные люди. Всю свою последующую жизнь он не мог забыть их. Он, казалось, знал их всю жизнь и знал все об их жизни. Они, казалось, так хорошо знакомы ему, как его собственная кровь, и он знал их посредством такого знания, которое формируется глубоко под корнями мыслей или памяти. Они не часто говорили друг с другом и не рассказывали о своей жизни друг другу. Очень трудно даже выразить это — как они чувствовали и жили вместе в этом доме, — потому что это было одно из тех простых и глубоких переживаний жизни, которое, кажется, всегда было известно людям, но для которого в языке просто не существует подходящих слов.

И все же, как детские полузабытые видения какой-то волшебной страны, которую Юджин познал и которая присутствовала в каждом его дне со странным и неотвратимым чувством славного повторного открытия, — слово, которое бы открыло доступ ко всем этим впечатлениям и описало бы их, казалось, постоянно находилось практически на устах, в ожидании, в непосредственной близости от ворот их памяти, вот-вот, еще одна форма, фраза, звук, и они обретут его в любой момент, когда решат произнести его, — но, когда они пытались сказать это слово, выразить это описание, что-то исчезало в их умах, как исчезает свет; что-то таяло прямо в их руках, как колечки цветного дыма, и что-то уходило навсегда, как только они пытались прикоснуться к нему.

Ближайшая к истине формулировка, которую Юджин смог найти, была такой: в этом доме он порой находил самый идеальный покой и уединение, какой он когда-либо знал. Но при этом он всегда знал, что были в доме и другие люди. Он мог сидеть в своей гостиной ночью и ничего не слышать, кроме бурных стонов ветра на улице в огромных деревьях, небольших вспышек газа и струй пламени, время от времени вырывающихся из огня, горящего в камине, — и тишины, сильного живого одинокого молчания, которое движется и ждет в доме по ночам, — и все