Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Теперь ему казалось, что эти люди писали так великолепно о хорошей еде не потому, что она у них всегда была, а как раз потому, что она была редкостью, и потому они мечтали и фантазировали о ней. Ему казалось также, что это же самое качество — качество отсутствия, а не обладания, желания, а не его выполнения — влияло на все, что делали англичане, и заставляло их стремиться к колоссальным, масштабным мечтам, и совершать героические поступки, и неизмеримо обогащать свою жизнь.

Они были величайшими поэтами в мире, потому что любовь и сущность великой поэзии были так редки среди них. Их стихи были настолько полны сущности солнечного света, потому что в жизни они знали мало солнечного света и могли наслаждаться им лишь короткое время… Они были так прошиты насквозь огромным количеством вещества, сущности золота (несравненным торжеством света, цвета, материала, в котором они обыграли весь мир во всех отношениях), потому что в жизни они как раз знали так много тумана и дождя и так мало золота. И именно английские поэты лучше всех описывали апрель, потому что апрель у них в стране был настолько кратким.

Таким образом, из своего мрачного серого неба они алхимическим путем добыли золото, из своего голода сделали славную пищу и из сырой мрачности жизни и погоды извлекли магию. И все, что было хорошего у них, было отвоевано сурово, трудно, горько, переделано из всего, что было некрасиво, скучно и больно в их жизни, и, когда они это делали, оно становилось более редким и красивым, чем что-либо на земле.

Но это все тоже принадлежало им, а не ему: это была всего лишь еще одна дверь, куда Юджин не мог войти.

LXIX

Позднее Юджин мог вспомнить все, кроме того, как он нашел дом и заселился туда. На самом деле человек по имени Морисон, который как раз жил в «Митре», когда Юджин приехал туда, нашел этот дом и дал ему адрес. Это был молодой человек двадцати восьми — тридцати лет, но он казался моложе, намного моложе, не старше даже, чем студенты колледжа; впрочем, эта иллюзия не была постоянной и хоть сколько-нибудь убедительной, потому что постоянно чувствовалось, что вообще все, что было известно об этом человеке, было ложным.

Он был, по его словам, лейтенантом авиационного корпуса и только что, буквально за месяц до нынешнего момента, подал в отставку. А подал в отставку он, по его словам, потому что получил назначение от правительства в африканскую колониальную службу и был направлен в университет, чтобы пройти специальный шестимесячный курс «Колониальная администрация», после чего он приступит к исполнению своих новых обязанностей в колониях. Наконец, он был, по его словам, по месту рождения шотландец из Эдинбурга, хотя его семья была по крови более английской, чем шотландской, и он прожил большую часть своей жизни в Англии. Его упоминания семьи были всегда случайными, небрежными и неопределенными, но всегда, так или иначе, содержали некий намек на аристократическую фамилию.

Он ссылался на своего отца часто, но всегда в этакой случайной, легкой манере, называя его «губернатор», а мать «матушкой», бросая как бы небрежно, в скобках, заявления вроде «конечно, все мои родственники из Девоншира…» — заявления эти, без прикрас и достаточно бессмысленные, тем не менее — бог знает как — содержали восхитительную отсылку на высокое положение предков, древнюю и известную фамилию, тихую, но неприступную позицию одной «семьи из старых графств».

И все же, Бог знает, как он это делал: он ведь ничего не говорил о своих родственниках такого, чего нельзя было бы сказать о любой скромной маленькой и безвестной фамилии, и, вероятно, все, что он говорил, было правдой. Он не делал никаких открытых ложных заявлений о своем великом имени, или богатстве, или древнем происхождении: но эти быстрые, случайные, ненароком сказанные слова «губернатор», «матушка» и так далее, очень успешно создавали легенду о престиже, о семье, которая была необычайно привлекательной в смысле стиля, решительности и безрассудства.

Сюжет этой легенды был всем отлично знаком: Юджин читал его тысячу раз на страницах книг, но он никогда не знал никого, кто мог бы в жизни описать его так прекрасно, так выразительно и с такой уклончивой экономией изобразительных средств, как Морисон. В небрежной, очаровательной, почти неприкрыто простой картине его жизни, которую он набрасывал случайно оброненными фразами, не давая ни капли реальной информации о себе, ни одного подтвержденного факта, — персонажи были малочисленны, их очертания выписаны широко и размашисто, а сюжет был знакомый и банальный.

В этом сюжете сам Морисон играл роль лихого молодого аристократа, дикого, безрассудного и стремительного, всегда готового учудить что-нибудь, подраться или порезвиться, всегда согласного и на бутылку виски, и на красивую женщину, и на пьяный угар, и на горячее обольщение… этакий сумасшедший, безрассудный парень, который стремительно вляпывается во все подряд, но каким-то образом всегда избегает одиозности и всеобщего осуждения, присущих всяким пьяницам, дебоширам или соблазнителям низменного рода. А все потому, что в нем имелись некие таинственные свойства крови, нечто, делавшее его «джентльменом» и, следовательно, придававшее любым его действиям безупречный стиль и своего рода иммунитет.

И небрежно набросанная им фигура его отца тоже была весьма приятной. Ведь «губернатор», хотя он и существовал в основном для предостережения и обличения, как некая узда, наброшенная на дикий дух своего сына, не был ни кислым пуританином, ни мрачным бытовым тираном, а на самом деле был очень хорошим, понимающим человеком и, в разумных пределах, весьма терпимым. Старик, по сути, был «и сам хорош» в юности, и на его долю, очевидно, тоже перепало приключений; и теперь он был готов сделать скидку на дикие выходки сына, коль скоро тот был бы готов соблюдать разумные приличия и умеренность.

Но тут — увы! — и таилась беда, как с сожалением был вынужден признать сам Морисон. Он был столь сумасшедшим повесой, что его действия иногда переходили все границы приличия и благопристойности, и по этой причине «губернатор» часто «вызывал его к себе на ковер».

Таков на самом деле был весь сюжет. Было такое ощущение, что «губернатор» существовал единственно для того, чтобы «вызывать Морисона на ковер» — никто никогда не видел его ни в какой другой