Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Но прокторы никогда не говорили с ним, и бармен, видя, как он смотрит на них, когда они как-то раз вечером покидали его паб, неверно понял взгляд Юджина и засмеялся с веселой уверенностью:

— Вам совершенно не стоит беспокоиться, сэр. Они не потревожат вас. Они выискивают только господ, которые учатся в университете.

— Но откуда они знают, что я там не учусь?

— А этого уж я не могу сказать вам, сэр, — ответил он весело, — но есть у них какой-то способ, и они знают! Да! — сказал он с удовлетворением, шлепнув на стойку влажную салфетку. — У них есть способ узнавать, и притом достаточно точный! Они очень умны, эти парни. Очень умны, сэр, и они всегда своим тайным способом узнают, студент вы или нет. — И, весело улыбаясь, он энергичным прощальным движением последний раз провел по дереву и положил салфетку под стойку.

Стакан Юджина был почти пуст; он посмотрел на него, раздумывая, не заказать ли еще. Он подумал, что они специально делают стаканы очень маленькими, и одновременно продолжал размышлять насчет губернаторов Северной и Южной Каролины. Это был прекрасный, теплый, открытый паб, с большим камином, который позади Юджина бойко потрескивал своими пылающими углями: спиной юноша мог чувствовать приятное тепло. Снаружи, в туманном, онемевшем воздухе, люди одиноко пробегали быстрыми шагами и снова пропадали в густой мгле.

В этот момент официантка с бронзово-рыжими волосами и проницательным остроумным личиком попугая повернулась и крикнула веселым, решительным и повелительным тоном:

— Время, пожалуйста, господа. Время закрытия!

Юджин снова поставил пустой стакан на стойку. Интересно все-таки: как же они узнавали?

Был октябрь, примерно середина месяца, начало осеннего Михайлова семестра[7]. Везде было видно ликующее волнение и суета возвращения, новой жизни, новых приключений, начинающихся в этом древнем прекрасном месте, которое само по себе уже было обогащено сотнями лет бесчисленных жизней и приключений, которые приходили и уходили. Утро начиналось в желтой, цвета старого золота, дымке, в свете солнца, в несущем волнение и оцепенение туманном воздухе распространялся запах хорошего табака, пива, почек гриль, ветчины и колбасы, и помидор на гриле, слабый ностальгический запах чая, и невероятно, но так или иначе, в этом туманном старом золотом свете можно было также различить запах кофе — невыносимый, сводящий с ума, фальшивый, обманчивый, потому что когда вы по этому запаху пытались искать кофе, вы его не находили: местный кофе представлял собой черную жидкую грязь, горькую, безжизненную, совершенно непригодную для питья.

Все было очень дорого и даже каким-то образом заставляло чувствовать себя богатым, стоило даже не купить, а только посмотреть на него. Маленькие магазины, винные лавки с их маленькими эркерами из свинцового стекла, и звенящее богатство бутылок старого портвейна, и хереса, и бургундских вин; мягкое домашнее тепло и тишина в интерьерах ателье портных; табачные лавки с тщательно отобранными сортами лучшего табака, хранящегося в древних глиняных чашках, колокольчик, что так тонко звенит, оповещая, что вы вошли с улицы; чинный, помпезный, но учтиво добродушный владелец за прилавком, чьи румяные щеки, пушистые каштановые усы и воротничок выдают типичного потомственного лавочника, непременно проводит чашкой перед вашим носом, чтобы вы хорошенько прочувствовали сильный влажный аромат редкого табака, прежде чем вы купите его, и предложит вам одну из лучших своих сигарет, прежде чем вы уйдете, — все это придавало простейшим действиям в жизни и в делах ритуальное тепло и даже какое-то подобие святости, побуждало вас чувствовать, что вы богаты, уверены и дарило ощущение безопасности.

И везде вокруг Юджина по утрам распространялось чувство надвигающегося восстановления, возможности вновь поймать и обладать жизнью, которая всегда была его собственной. Здания, казалось, происходили из какой-то иной реальности, из самой сути ее, которую он всегда знал, но никогда не видел и не мог поверить в нее даже сейчас, даже когда он мог положить руку на обветрившуюся поверхность камня.

И это чувство продолжало светить на него сквозь лица людей. Иногда оно было на лицах студентов колледжа, но чаще он видел его у городских жителей. Оно было на лицах торговцев — в мясных магазинах, винных лавках, магазинах одежды, — иногда на лицах женщин, одновременно простых, тонких, знакомых, любопытно деликатных и спокойных, идущих на рынок в туманном старом бронзовом утреннем свете, а иногда на лицах мужчин, которые шли мимо в своих шляпах-дерби и воротничках. А еще на лицах одного мужчины и его сына, добродушных, маленьких, краснолицых, похожих на двух здоровых волов-жизнелюбов, которые владели пабом на Коули-роуд возле того дома, где некоторое время спустя Юджин стал снимать комнаты.

Это был образ полный, румяный, спокойный в своем добродушии, в котором было намного больше открытости и мягкого юмора, чем Юджин находил на лицах людей в Новой Англии. Это было больше похоже на то, как выглядят жители деревень и маленьких городков на юге страны. Иногда это был образ открытый, со спокойным румянцем, полный бычьего самодовольства и вечно хорошего настроения, как у дяди Юджина, Крокетта Пентленда. А иногда это было похоже на мистера Бейли, полицейского, которого как-то раз зимней ночью, когда выпал снег, убил негр, и по нему звонили все колокола в городе. А еще оно было толстое, сытое, как лицо мистера Эрнеста Пеграма, который был городским золотарем и жил по соседству с отцом Юджина; или, например, полное, простое, доброе, неодолимо провинциальное, невежественное и домашнее, как лицо миссис Хиггинсон, которая жила через улицу и, кстати, сама родилась в Англии: у нее было восемь детей, и три дня в неделю она пекла хлеб и пироги, а еще она играла, пела и была фанатичной баптисткой. И на ее простом добрым лице как раз было то же самое животное, нежное, ускользающее подобно дыму, деликатное выражение улыбки, что и у некоторых из этих английских мужчин и женщин.

Это была жизнь, которая казалась такой близкой для Юджина, что он мог бы положить на нее свою руку и сделать ее своей в любой момент. Он, казалось, вернулся в комнату, которую он знал с детства, и всего лишь остановился на мгновение, без всякого сомнения и возмущения души, перед дверью.

Но он так и не нашел дверь, не повернул ручку, не шагнул в комнату. Когда он добрался туда, он просто не мог найти дверь. Она была так близка, как его собственная рука, и все же он не мог добраться до нее; так близка, не выше уровня его собственного сердца, и все же он