Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

великого беспородного и анонимного компоста, который составляет Америку: он видел их там, вечно мчащихся от ревущих арок огромного моста, в их непрекращающемся полете, неисчислимом потоке, в своих ревущих, как выпущенный снаряд, больших и одиноких сверкающих машинах-жуках, вечно пробирающихся через огромный лабиринт ужаса этих непроходимых городских джунглей по бесчисленным дорогам, мимо грязи и ржавчины, роящихся толп, мимо насилия и ужаса Фултон-стрит, мимо всех огромных перекрестков и развязок, злобы и угроз пустых голых углов, всепоглощающего концентрического хаоса муниципалитета… Жуки летели в своем непрестанном полете через улицу Клинтона, на Генри-стрит, через квартал Бедфорд, через безграничную плоскую и ужасно сумбурную местность, известную как «квартал Плоский Буш» под широко раскинувшимся влажным светом плотных, как кисель, небес, через десять тысяч ржавых, грязных, безымянных улиц, которые составляют это огромное плоское бездорожье…

И самый страшный из всех, поток безымянных лиц, безродных и бесчисленных жизней, вечно мчался вслепую мимо горячих жуков-машин вдоль этих широких, больших, восхитительно пустынных «аллей», с безвкусной пышностью облицованных по обеим сторонам дешевым кирпичом-сырцом, мимо бесчисленных новых жилых домов, кирпичных и оштукатуренных архитектурных зверств бесчисленных новых дешевых домов, прорезая себе путь прямо и жестоко, как будто ножом, через лабиринт хаоса джунглей Бруклина, — и заканчивал свой маршрут бог знает где: на Кони-Айленд, на пляжах, на внешних окраинах этой паутины бездорожья, неизвестного континента Лонг-Айленда… И, независимо от того, куда и как вел какой-либо путь в этом городе, он был всегда переполнен слепым ужасом бесчисленных, мчащихся лиц и больших блестящих жуков-машин, вечно прорезающих себе путь, как выпущенный снаряд, в безостановочном движении и бесконечном изменении; слепым ужасом этих неизвестных безымянных жизней, вечно мчащихся, навсегда утраченных, направляющихся бог знает куда!

Да, это было оно — нечто слепое, отчаянное, невыразимое, хотя он чувствовал это. Это было нечто приковывающее взгляд — «нью-лук», «новый образ» — ужасное, неопределенное и отвратительно одинокое и неизвестное нечто на лицах людей. Это было нечто, забравшее всю игривость, вспышки страсти и радости, всю мгновенную, прекрасную и переменчивую жизнь с живых лиц людей и придавшее им какой-то ужасный, «пыльным мешком ударенный», ошеломленный, тупой, «мозолистый» вид.

Вот таким было нечто, давшее людям этот «новый образ», создавшее их заново такими, какими они стали, — то, что сделало всех этих людей, ожидающих на платформе поезда, теми, кем они были, — и теперь, когда ему пришлось столкнуться с ним снова; теперь, когда он должен был погрузиться в него обратно после этих трех дней магии и волшебства, должен был оставить тот славный мир, который только что обнаружил, и снова жестоко броситься в слепое жестокое оцепенение, безымянную агонию, палящий зной той жизни, из которой он происходил… Юджину казалось, что он не в состоянии даже смотреть на него, что он не сможет вернуться туда снова! Это было слишком сложно, этот мир был слишком полон боли, пота, мук и ужаса, слишком уродлив, жесток, бесполезен, ужасен, чтобы это пережить!

Больше никогда! Больше никогда! Это невозможно пережить! Обнаружить в течение трех дней — трех волшебных быстрокрылых дней — ту чудесную жизнь, которой были посвящены все его детские видения, быть всего три кратких волшебных дня хозяином жизни, близким и высоко ценимым другом, уважаемым и любимым спутником потрясающих мужчин и славных женщин, обнаружить и обладать в течение трех призрачных, невыносимо прекрасных дней, ту волшебную страну, которую он в детстве считал настоящей «Америкой»: самую удачную, хорошую и счастливую жизнь, которую люди когда-либо знали, самую истинную и красивую, самую правильную… и теперь уже быть оторванным от нее в тот самый момент, когда она, казалось, уже начала принадлежать Юджину — и прийти вот к этому.

…Безымянное ничтожество, мчащееся в направлении города в огромном поезде, летящем, как выпущенный снаряд, со всеми прочими собратьями-ничтожествами, в мир слепого и жестокого вечно помраченного сознания…

Его голос прозвучал отдаленно, отдаваясь в ушах через боевой рев и гудение этой ошеломленной вселенной, когда он закричал:

— Джоэль! Джоэль! Было так здорово гостить у тебя, Джоэль…

И вдруг он увидел высокую фигуру своего друга отступающей, удаляющейся, и что-то мгновенное, пораженное, закрывающееся, окончательное в его лице и глазах, и услышал быстрый решительный шепот:

— Да! Как хорошо, что ты приехал!.. А теперь до встречи! Еще увидимся…

Но Юджин уже ничего не слышал и только знал, что это прощание было окончательным и бесповоротным и ничего нельзя было изменить, независимо от того, как много или как часто они еще будут «видеться» в будущем.

И в тот же момент, когда между ними захлопнулась невидимая дверь и он увидел, что она никогда больше не откроется, он чувствовал, со знанием этой безвозвратной потери, быструю и раздирающую минутную жалость к своему другу. Ибо он каким-то образом увидел, что тот пропал, что ничего не осталось от него, кроме тени на стене, — Цирцея понарошку — в этом мире лунного света, магии и цветного дыма, который знали «жители берега Гудзона».

В течение трех дней он сам вдыхал ароматные маковые пары всей этой славной нереальности происходящего, и за эти три коротких дня мир, из которого он происходил — земля его отца, земля крови, пота, вони, гадких дней и горькой агонии, — этот мир насилия и труда, хаоса и жестокости, и ужаса, мир роящихся безымянных жизней и беспородных лиц, со всей своей уродливостью — стал призрачным, как дурной сон. Дошло до того, что теперь он едва мог выдержать горячий и дикий зной, непрестанную бешеную злобу города. Снова идти ощупью, в поту, тянуть, пахать и проклинать свой путь среди непрекращающихся волн и приливов грязных кишащих тротуаров; получать удары, вечно быть ошеломленным, сбитым с толку, оглушенным, истощенным слепой чередой потрясений, страдать от неутолимой жажды вечного поиска, ненасытного голода и черного отчаяния всей этой мрачной и бесплодной борьбы, бесполезной и непрестанной грызни… Вот к чему прийти! Ах, к чему прийти!

Было слишком трудно, слишком тяжело, слишком много надо было пережить, он не мог ехать!

И вот, когда его жизнь отпрянула от этого решения с дрожащим отвращением и ненавистью к его одинокому открытию… Юджин услышал грохот огромного поезда по рельсам…

И теперь он знал, что должен ехать!

На мгновение, пока поезд трогался, он встал, глядя в окно, помахал на прощание Джоэлю, который стоял на платформе, и проводил взглядом его быстро уменьшающуюся высокую фигуру. Поезд уже набирал скорость, теперь он быстро двигался вдоль берега реки, потом повернул, станция и город остались позади… И через некоторое время, буквально на пару кратких секунд, пока поезд катился под