Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

К утру, когда Юджин сидел с огромной книгой на коленях, его ум был переполнен мыслями об этих мертвых, забытых, но еще живых голосах, и его молодом богатом друге, и странной горькой загадке фатального разрыва между ними, который в тот день, казалось, закрыл огромную дверь между их жизнями навсегда. Он лениво переворачивал страницы книги, и вдруг размытые, плавающие буквы на странице перед ним стали достаточно разборчивыми, чтобы он смог их прочесть. И эти слова на странице перед ним гласили:

«Юноша говорит Ему; все это сохранил я от юности моей; чего еще недостает мне?

Иисус сказал ему: если хочешь быть совершенным, пойди продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною.

Услышав слово сие, юноша отошел с печалью, потому что у него было большое имение…»

LXVII

Пока они с Джоэлем ехали к станции, Юджину казалось, что он возвращается в мир, в котором отсутствовал в течение многих лет. И возвращение это не было приятным. Когда они въехали в маленький городок и быстро помчались по улице, которая вела к станции, маленькие каркасные дома с их новой архитектурой, выцветшие маленькие полоски газонов на «переднем дворе», цементные тротуары, цементные заборы — все это выглядело таким дешевым, дутым, новым и скучным… Это была жизнь, не имевшая корней, такая же небезопасная, тоскливая, дутая, как эти маленькие крашеные каркасные домики.

На дворе было воскресенье, и когда они подъезжали к станции, он увидел перед греческой кондитерской и газетным киоском группу местных «щеголей». Они были одеты в свои дешевые воскресные наряды, а их лица были украшены лучшими ухмылками. Стоило Джоэлю выйти из машины, как щеголеватые молодцы тут же постарались выглядеть беспечно и легко в своем общении друг с другом, но все равно выглядели какими-то до крайности неловкими и скованными, пока он не ушел. А ведь юноша даже не заметил их и тем более не успел сделать что-нибудь, что могло бы причинить им такой дискомфорт.

На посыпанной гравием стоянке возле станции были припаркованы несколько машин. Их блестящие кузова блестели в горячем солнечном свете, будто тела гигантских жуков, и в их внешнем виде, какими бы большинство из них ни было мощными и роскошными, было что-то штампованное, ощущение металлического бесчеловечного повторения; что-то, наполнившее душу Юджина (хотя он даже не мог сказать почему) смутным ощущением усталости и опустошения.

К нему вернулось ощущение — то самое ощущение, что приходило к нему так часто в последние годы с тревожной и преследующей настойчивостью — что «что-то» пришло в жизнь, «что-то новое», которое он не мог определить, но что-то явно тревожное и зловещее, и оно каким-то образом содержалось в мощной, усталой, бесчеловечной точности этих огромных, сверкающих, штампованных жуков-машин.

И, созвучно этому чувству, было еще другое, относительно самих людей: ему казалось, что они тоже изменились, что «что-то новое» написано на их лицах, и, хотя он не мог определить это, он чувствовал своей мощной и безошибочной интуицией, что «что-что» такое было — «что-то» пришло в жизнь людей и изменило их жизнь и лица. И причина, по которой это открытие было настолько тревожным — почти страшным на самом деле, — заключалась, прежде всего, в том, что это «что-то» было сразу видно и в то же время было очень неопределенным, а еще потому, что он знал, что это произошло буквально за годы его жизни, такой маленькой и короткой, — это случилось действительно в течение «последних нескольких лет», случилось прямо вокруг него, пока он жил и дышал, и работал среди тех самых людей, с которыми это произошло, и он не заметил тот самый «момент», когда это «что-то» пришло. Ибо, с интенсивным, буквальным, почти фанатичным, конкретным качеством воображения Юджина ему казалось, что должен был быть некий «момент», момент кризиса, некий зафиксированный фрагмент времени, в течение которого совершился переход и пришли эти непонятные изменения.

И именно по этой причине он теперь чувствовал безымянное, тревожное чувство запустения — почти ужаса; ему казалось, что это изменение в жизни и лицах людей произошло прямо у него под носом, в то время как он смотрел, но почему-то не видел его, не заметил, когда оно пришло, и вот теперь оно было здесь, без его ведома ворвалось вдруг в этот момент восприятия — он ясно видел, что этот изменившийся вид появился у людей в течение нескольких лет и что он не знал, каким образом это вышло.

Это были, в общем, лица людей, которых десять тысяч раз бросали через ревущую темноту тоннеля метро, которые вдыхали загрязненный воздух, которых атаковали оглушающий рев и сильнейшая вибрация, пока их уши не теряли способность слышать, глотки не хрипли, голоса не делались металлическими, кожа и нервные окончания — утолщенными и мозолистыми, благословенно лишенными возможности ощущать всю боль жизни, штампованными в ошеломленном согласии с грохотом и шумом мира, в котором они жили. У них были мертвые, тусклые, без всякого блеска глаза людей, которых бросали слишком далеко, слишком часто в летящих, как выпущенный снаряд, огромных поездах, в телах светящихся жуков-машин, которые неслись по суровым жестоким лентам бетонных дорог с такой дикой скоростью, что, казалось, что земля была потеряна для них навсегда и они никогда не увидят ее снова. Лица людей, чьи усталые, отчаянные, постоянно стремящиеся куда-то глаза так часто что-то искали, искали человека на фоне слепого ужаса и расползания толпы, вечного шока, стадного инстинкта, потока миллионных толп, что вся жизнь, и блеск, и огонь юности ушли от них. И пока они вечно искали в человеческом рое лицо человека, теперь они видели слепую глухую стену лиц, и так никогда уже не могли увидеть человека живого, любящего, сияющего, благодарного.

Таковы были лица, которые он видел теперь, стоя в ожидании на перроне этого маленького городка на реке Гудзон — два десятка лиц из беспородного и анонимного компоста, одинаковых лиц, которые и составляли теперь Америку. И с внезапной ослепительной вспышкой ужаса и понимания ему пришло в голову, что это были те самые одинаковые лица, которые он видел везде, тысячу раз, в тысяче мест за «последние несколько лет».

Он видел их в последней и величайшей колонии — огромном лагере бесчисленных погрязших в нищете людей, последнем и самом большом скоплении