Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Юджин оглядел грязный вагон, полный густого дыма и резкого запаха дешевых сигар и крепкого табака. Они все были там, и туг же он понял, что уже видел каждого из них миллион раз и как будто знал их всю жизнь: и вон того грека из Кливленда в дешевом бежевом костюме, кричащих светло-коричневых ботинках, полосатых носках, тоже коричневых, с грошовым картонным чемоданом, где он наверняка вез такие же коричневые рубашки, воротнички и дополнительную пару штанов, с волосатым, покрытым шрамами и пятнами темным лицом, темными глазами, низким лбом в палец шириной, склоненным болезненно, терпеливо над пережевыванием каких-то сенсационных тайн бульварной газетенки.

Они все были там: и вон те двое глухонемых, говоривших между собой на языке жестов; и молодой негр из Гарлема, и его шафраново-желтая девка, в пух и прах разряженная, покрытая густым загаром и не менее густо надушенная лавандой; и два молодых бруклинских еврея со своими двумя подружками, сидящие в развернутых друг к другу креслах; и вон та маленькая девушка-хористка из бурлеска с волосами, крашенными до насквозь фальшивого соломенного цвета, с худеньким, лживым, пустым, размалеванным лицом маленькой проститутки, в одежде безобразно вульгарной и лживой, как и она сама.

И тот молодой итальянец с масляно-черными волосами, зализанными назад в безупречную высокую прическу помпадур и как будто лакированными, который болтал с хористкой, искоса томно стреляя глазами из-под полуприкрытых век. У него были толстые бледные губы, застывшие в медленной жирной улыбке, полной чувственной уверенности, а его челюсти медленно пережевывали сразу целую пачку жевательной резинки.

Был там и человек с сильным, простым, не выделяющимся лицом рабочего человека, с худым подбородком, одетый аккуратно, дешево, в совершенно неопознаваемую одежду, с коричневым бумажным пакетом, который он положил на полку над ним; и молодой загорелый ирландец, суровое лицо которого горело от пьянства и жестокости, глаза блестели пламенеющими красными точками; его язык изрыгал проклятия, угрозы и приглашения на бой, хрипел и распространял ощущение неприкрытой угрозы в синем от дыма воздухе.

Молодые евреи, ссутулившись от смеха, заполнили вагон шумной возней, бойко и торопливо перекидываясь быстрыми, нетерпеливыми, напрашивающимися на похвалу репликами, со знающими ухмылками и циничными шутками и едким злобным остроумием, которое, впрочем, не попадало в цель. Маленькая блондинка-проститутка слушала молодого итальянца с его гипнотическими полуприкрытыми глазами и соблазняющими толстыми губами, на ее размалеванном личике наметилась слабая, одновременно застенчивая и похабная ухмылка: похоже, она не знала, что он имел в виду, и вообще не имела ни малейшего представления, о чем он говорит. С той же похабной улыбочкой она поднялась, протиснулась мимо его медленно отодвинутых коленей и пошла по коридору в сторону маленькой дверцы в конце вагона, где находился женский туалет, в то время как хитрые полуприкрытые глаза итальянца, медленно жующего своими толстыми и лениво улыбающимися губами, его оценивающий взгляд преследовал ее.

Девушка вошла, закрыла дверь, перекрыв хлынувший поток несвежей вони, и исчезла на некоторое время. Потом она вышла, изящно оправила свою одежду, разгладила помятое платье на бедрах и пошла виляющей походочкой по коридору со своей слабой, одновременно застенчивой и похабной ухмылкой, и была снова встречена ее галантным кавалером, который приветствовал ее таким же образом, стрельнув глазами из-под полузакрытых век, чуть изогнув толстые, бледные, медленно жующие губы и медленно отодвинув колени.

Два глухонемых недовольно смотрели на эту сцену. Один из них был большой и тяжелый, с мощными плечами калеки, с жестоким лицом и широким злобным ртом; другой, напротив, маленький и смуглый, и лицо у него было как у хорька. Но оба взирали на происходящее с совершенно одинаковым отвращением. Они оглядели по очереди всех пассажиров и по очереди выразили свое мнение о них (похоже, очень плохое) при помощи пальцев. Ведя свой жестовый разговор, они корчили порочные гримасы, и огрызались, и насмешливо улыбались, и изображали судороги отвращения и ненависти; они смотрели на объекты своей злобы и жестоко обращали большие пальцы вниз в жестах красноречивого уничтожения и разрушительной внезапной смерти, и потом намеренно делали быстрые движения пальцами по горлу, как будто перерезали шею воображаемой жертве… и все это было так, как Юджин знал, что оно будет.

Рабочий с простым мужественным лицом, в дешевой, но опрятной одежде, сидел тихо и спокойно смотрел в окно (украшенное шрамами лицо и тихие, очень усталые глаза…), а молодой ирландец тем временем изнемогал от своего крепкого пойла и жажды убийства; он уже почти ощущал вкус крови, его маленькие глаза сверкали красными пламенеющими точками, и каждый раз, когда поезд прибавлял скорость, он рассыпал в синий от дыма воздух хриплые проклятия и рычащие угрозы, со всей идиотской тупостью гнусной и глупой брани и непристойными примитивными жалобами:

— Эй-й… Вы там!.. Жиды!.. Евреишки чер-ртовы!.. Ик! Щ-щас я… вышибу… эти… мозги-то вам… вышибу… вам… вы… уб-блюдки вы, вот вы кто… Ик… Эй-й… Вы! Ану… Ик! Вы… крет-тины… эти… Которыетамб-болтают все время… Эй-й… Вы! Сволочи… там… уб-блюдки, короче… это… да я… плев-вать мне… Ик! На всех вас!

Все было так, как оно всегда было, так, как Юджин знал, что оно будет, и так, как он никогда не мог предвидеть: молодой загорелый ирландец продолжал распространять в воздухе угрозы и всяческие гнусности; он прикончил свою бутылку, и пока в воздухе разливался старый красный свет заката, возрастала и убийственная гнусность его поведения. И безродный компост смеялся и хихикал, как всегда, и в конце концов замолчал, когда ирландец пьяно покачнулся в их сторону, а потом старый охранник с кислым, испещренным шрамами лицом остановил ирландца, и тот принялся проклинать старика.

И свет круто падал по наклонной в небеса, старый красный свет ущербного дня разжигал волшебный огонь на реке, и огромный поезд вечно двигался в своем монотонном ритме, который был, казалось, всегда, и был похож на молчание — и вот уже не было ничего, кроме огромного монотонного времени, и тишины, и реки, призрачной реки, зачарованной реки, которая медленно, вечно пила воду из маленьких рек внутри континента для своих колоссальных бесшумных приливов, и катила через все человеческие жизни волшебную волну своего колоссального призрачного заклинания, и которая связывала его жизнь с магическими королевствами, и страной лотоса, и всеми теми волшебными землями, о которых он мечтал в детстве, и которая родила и выбросила его из волшебства в грязь, пот и насилие города,