Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

ли? Так, как ты и я можем ее увидеть! Ты всегда был с семьей, с матерью, верно? Ну давай же! — воскликнул он, схватив друга за руку, как если бы они были готовы ехать сию же минуту. — И вправду поехали! Мы устроим самое грандиозное путешествие из всех, о которых ты когда-либо слышал!

Но Джоэль, смеясь своим сияющим беззвучным смехом и качая головой с нежным, но жестким отказом, сказал:

— Нет, Юджин!.. Это не для меня!.. Я не могу сделать это! Я собираюсь остаться здесь и продолжать ту работу, которой занимаюсь сейчас. Кроме того, — добавил он серьезно, — мамуля нуждается во мне. Никто не знает, что произойдет здесь, в семье, — тихо сказал он, — я имею в виду типа того, что случилось сегодня вечером… ты это видел… я про маму и папу… — сказал он с болезненной неловкостью. Его друг кивнул, и Джоэль заключил: — Я обязательно должен остаться.

На мгновение он замолчал, и вдруг Юджин заметал что-то изголодавшееся, и одинокое, и почти отчаянно заброшенное и покорное, чего он никогда раньше не видел на худом лице и в глазах юноши; и, когда Джоэль снова заговорил, хотя на его лице играла слабая улыбка, было что-то очень старое, грустное и усталое в его голосе, чего Юджин опять-таки никогда не слышал раньше. Он тихо сказал:

— Может быть, ты и прав… Может быть, ты и я принадлежим к разным мирам… и должны идти разными путями… Если это правда, — Джоэль повернулся и посмотрел прямо на своего друга, в его глазах плескалась бесконечная спокойная глубина сожаления и признания, — если это правда, мне ужасно жаль… Во всяком случае, было здорово, что мы вообще с тобой познакомились… А теперь прощай, Юджин, спокойной ночи, я имею в виду, — заключил он поспешно своим обычным быстрым шепотом, небрежным тоном, — увидимся утром.

С этими словами он повернулся и быстро ушел.

Юджин оставался до глубокой ночи в этой богато обставленной комнате, в то время как огромный особняк погрузился в сон и тишину. Поначалу он двигался тихо, как человек, очутившийся в заколдованном сне, почти боясь вздохнуть, чтобы не развеять славу и магию очарования, и все это время голоса оживших книг вокруг него, казалось, говорили с ним, шептали ему: «Настала ночь, и тишина, и сон времени на земле, ликующая пора юности и одиночества, и гордого торжества твоего духа. Теперь возьми же нас, грабь нас, хватай нас, потому что ты один живешь в этом мире сейчас, когда все спящие спят… Бессмертные знания, секреты вечной триумфальной мудрости станут твоими сегодня ночью; огромные сконцентрированные сокровища всей земли говорят сейчас с тобой с этих многоэтажных полок, и все это твое, ты самый богатый человек на всей земле, стоит тебе только принять нас… только прими нас… мы ждали тебя так долго, дорогой друг, сегодня весь мир твой, и будет твоим навсегда, если ты только решишь взять нас, взять нас, взять нас…»

И будто пьяный от радости, полночи Юджин грабил живые сокровища этих полок. Они все были там — великие летописцы и свидетели, и чудесные волшебные сказки старого Геродота, и сэр Томас Мэлори, и путешествия Хаклюйта и Перчаса, истории Мандевиля и Юма. Была там чудесная «Анатомия» Бертона, его поразительная эрудиция, ни капли не пахнущая пылью или лампадным маслом, его страстный, острый, стремительный и напористый стиль, и уничтожающая ирония латинизированной звучности Гиббона; и дикая, обжигающая, какая-то магическая незамысловатость стиля Свифта.

Была колоссальная темная музыка сэра Томаса Брауна и звучание Хукера, его огромная страсть, порожденная великим гением и истинной верой; и был гигантский танец, подавляющий штормовой ритм, то сумасшедший, то сильный и яркий, как свет, стихов великого Карлейля, а рядом с завораживающими ритмами этих потрясающих произведений соседствовали острые мирские книги любящих жизнь людей; увлеченно и эмоционально написанные дневники Джона Эвелина, похотливый резкий запах и привкус, и расчеты, и чувственные размышления старого Пепи; написанные ярко, как полдень, естественно, как утро, с простой и приземленной магией восемнадцатого века, безупречным изяществом и четкостью произведения Эддисона и Стила; а потом все великолепие живых характеров на страницах, переполненных бессмертной плотью, у Стерна, Дефо и Смоллетта; огромная комическая вселенная Филдинга; небольшой мирок Остен; бессмертный и экстравагантный мир Чарльза Диккенса; великолепная, безгранично простирающаяся огромная галерея персонажей сэра Вальтера Скотта; и сентиментальная галантность и волшебство Теккерея; и все особенные виды магии в произведениях Готорна, Мередита, и Мелвилла, и Ландора, и Пикока, Лэмба и де Куинси, и Хэзлитта, и По.

Были там также и произведения всех поэтов, Чосер издания «Кельмскотт Пресс», издания «Дав», переплеты из телячьей кожи, белые, мягкие, бархатные на ощупь, потрясающие обложки и корешки во всем своем королевском величии: синие, золотые и густого богатого зеленого цвета — антологии греков и все поэты древности, и поющие голоса великих поэтов Елизаветинской эпохи… Уайетт, Суррей, Сидней, Спенсер, Вебстер, Форд и Мэссинджер, Кид, и Грин, и Марло, Бомонт, Лили, Нэш и Деккер, Йонсон, Шекспир, Херрик, Герберт, Донн…

Они все были там, от громового гласа Эсхила до сладкого тихого голоса безупречного певца Херрика, от великой простоты Гомера до острой ядовитой иронии Катулла; от кислого и язвительного Горация, от страстного, вульгарного и сладкого певческого голоса Джеффри Чосера, великолепной бронзовой звонкости и лязгающей звучности Джона Драйдена до усыпанного золотом, задушенного богатством, призрачного, осеннего, волшебного Джона Китса.

Они все были там — каждый писатель и поэт хранился в своей маленькой нише на оживших полках, и в первую очередь он разграбил их, он прошерстил их золотые страницы, как человек, который первым обнаруживает захороненный неоценимо дорогой клад и сначала немеет от радости своего открытия и может лишь снова и снова окунать в него руки с пьяной радостью, черпать горстями и поливать им себя, и смотреть, как потоки золота просачиваются снова и снова через его растопыренные пальцы; или человек, который обнаружил некий заколдованный источник вечной молодости, бессмертия и пьет из него, и никогда не может напиться достаточно, пьет и чувствует с каждым глотком, как огромное количество земной славы вливается в него и обогащает его нестареющим пожаром магической молодости.

Потом, когда часть ночи уже прошла, другое чувство подкралось и сжало его сердце, и голоса оживших книг заговорили с ним уже другим тоном. Из великих голосов, полных жизни, и силы, и парящего бессмертия, из их подавляющих, всепобеждающих напевов теперь исчезла вся звучная убежденность. Великие звонкие голоса радости теперь говорили на тихом языке безграничного отчаяния, делясь с юношей легендами о