Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

если Морисон и служил в авиации, как он говорил, то он подал в отставку не добровольно, а потому, что был вынужден это сделать: скажем, был пойман на карточном шулерстве, или не заплатил долги, или впутался в какую-то некрасивую историю с женщиной. Он также думал, что если Морисон теперь и собирается в Африку, то это тоже не добровольно, а по принуждению — потому что вынужден скрыться. В последующие годы Юджин понял, что эти подозрения были, вероятно, необоснованными и несправедливыми, но именно так Морисон тогда виделся ему.

Было в нем, так или иначе, что-то от неудачливого авантюриста — потрепанного и захудалого — лицо актера, просвечивавшее сквозь маску изящной аристократичности, лицо шарлатана, просвечивавшее сквозь выражение искренности, и старые, с сеткой сосудов, желтые глаза, полные смертельной безнадежности и потери, глядевшие через его внешний вид юности, заразительной спонтанности и благодушия. И по этой причине человек этот казался каким-то жалостливо благородным, и потому Юджину он неожиданно понравился.

Они с Морисоном ходили в различные пабы и выпивали там до самого времени закрытия. Морисон подло использовал его, и Юджин знал это, но ему было все равно. Он не только оплачивал туи четверти порций спиртного, но также знал, что Морисон искал его общества, потому что думал, что Юджин дает ему своего рода иммунитет от прокторов колледжа, ходивших по пабам. Он сам в этом признался очень откровенно и с обезоруживающей жизнерадостностью.

— Понимаешь ли, — говорил он, — если бы я пришел сюда в одиночку, меня бы наказали, но пока я с тобой, похоже, все в порядке.

— Почему?

— О, — объяснил Морисон с ликующей тихой усмешкой, — потому что они не знают, как на это реагировать! Ладно, допустим, они косо смотрят на меня, — рассмеялся он. — Они несколько раз даже весьма угрожающе на меня смотрели, но когда они видят здесь тебя, они не могут быть уверены — они не знают, что с этим делать!

— Это еще почему?

— О, — сказал он, — они озадачены по поводу меня, но они знают про тебя и не смеют беспокоить тебя, потому что знают, что ты не учишься в университете.

— Как они это узнают? — обиженно спросил Юджин. — Я выгляжу точно так же, как студент, не меньше, чем все эти родсовские стипендиаты[8], которых мы с тобой регулярно наблюдаем. Да черт возьми, я выгляжу больше похожим на студента, чем большинство из них!

— Да, я знаю, — терпеливо ответил он. — Тем не менее они знают, что это не так. У них есть способ определять это.

— Способ определять! Боже, Морисон, какой еще у них есть способ? Ты имеешь в виду, что они запоминают имена и лица всех здешних студентов уже в первый день семестра?

— Нет, это не то. Видишь ли, парень, ты не студент. Я не знаю, что это такое, но у них есть способ самостоятельно это определять.

— То есть ты хочешь сказать, что у них есть какая-то проклятая тайна в связи с этим? Что у них есть какой-то сверхъестественный дар интуиции, которая говорит им, кто здесь студент, а кто нет?

— Вот именно! — сказал он. — Вот именно. Вот только как они это делают? — Он некоторое время смотрел на Юджина своими мутными, с просвечивающими сосудами глазами и тихо засмеялся, добродушно, чуть насмешливо. — Любопытно, не правда ли?

— Да это больше, чем любопытно. Это чудо!

Но казалось, что он был прав. Иногда прокторы приходили в паб, где они пили, дружелюбно перебрасывались парой слов со всеми и вскоре уходили, но Морисон затихал, как мышка, пока они были там, опирался на барную стойку и опускал голову, глядя в свой стакан, пока они не уходили. Уходя же, они бросали странный взгляд на обоих молодых людей: их глаза пробегали по Юджину быстро и равнодушно, но на Морисоне они на мгновение фиксировали застывшие, похожие на рыбьи, подозрительные взгляды. Когда они уходили, Морисон поднимал, глаза на ухмыляющегося бармена и, улыбаясь во все свое румяное лицо, говорил, ликуя:

— Ох, это просто бесценно! Вы видели этого типа, когда он посмотрел на меня?

— Я видел, — отвечал человек за прилавком. — Он не знал, как ему поступить, не так ли? Вот этот джентльмен ведь не студент, правда?

— Нет! — довольно вскрикивал Морисон, его лицо багровело от смеха, ладони барабанили по стойке. — В том-то все и дело! И они не знают, что делать, когда они видят меня с ним! Они не могут быть уверены! — задыхаясь, хохотал он. — Они не могут быть уверены!

Таков был Морисон, и именно он нашел дом на Вентнор-роуд, поселился там сам и дал его адрес Юджину.

LXX

Осенью того года Юджин жил примерно в миле от города в доме, расположенном на некотором удалении от Вентнор-роуд. Дом назывался «Ферма», «Ферма на вершине холма», или «Ферма Дальний край», или что-то в этом духе… но в действительности он совсем не был фермой. Это был великолепный большой дом из обветренного серого камня, который так часто встречается в этой стране, как будто сам тамошний мокрый тяжелый воздух там пропитан мягким, толстым, серым временем: строгим, красивым, вечно капающим на землю, на людей… и обогащающим все, на что попадают его капли: траву, листья, кирпичи, плющ, свежий влажный цвет лиц людей и, конечно, старый серый камень — ни с чем не сравнимой обветренностью времени.

Дом был построен на расстоянии нескольких сотен метров от дороги, может быть, около четверти мили, и до него можно было дойти по тропинке, окаймленной рядами высоких деревьев, которые смыкались над ней зеленой аркой и которые заставляли Юджина думать о доме, особенно по ночам, когда ураганный ветер выл в их спутанных ветвях. По обеим сторонам дороги располагались регбийные поля двух колледжей, и после полудня он мог выглянуть из окна и наблюдать свежую влажную зелень игровых площадок и юношей из этих колледжей, одетых в шорты и майки, и их голые колени, шершавые, ободранные травой и дерном. Они скручивались, изо всех сил наклонялись, качались, на мгновение ввязывались в круге в схватку вокруг мяча, а затем вырывались, бежали, уклонялись, передавая мяч, когда их атаковали другие игроки, заполняя влажный воздух резкими спортивными возгласами. В них не было того отчаяния, мрачной решимости, почти профессиональной серьезности, которая была у команд американских колледжей; их ободранные грязные колени, их покачивающиеся неуклюжие стычки, из которых они быстро вырывались и мчались дальше, их тяжелое пыхтящее дыхание и четкие звонкие голоса придавали им вид больших мальчиков.