Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Ему не нужно было слышать, как они заходят или проходят мимо его комнаты, или слышать звук закрывающихся или открывающихся дверей в доме, или прислушиваться к их голосам: даже если бы он никогда не видел их, не слышал их, не говорил с ними — все равно он бы знал, что они были там. Это было то, что он всегда знал, и он знал, что это случится с ним, и теперь так оно и было, со всей странностью и темной тайной чего-то очень долгожданного. Он знал их, чувствовал их, жил среди них, и они были так ему знакомы, что не было никакой необходимости подтверждать это никаким видом, или звуком, или словом.

И память об этом доме и его молчаливом общении со всеми живущими там людьми была как-то смешана в его сознании с образом темного времени. Это был один из тех печальных и неизменных образов, которые, среди всего пылающего потока видения, постоянно мчались через его разум пламенным потоком: каким-то неподвижным, отстраненным и вечным, полным печали, уверенности и тайны, которую он не мог понять, но которая навсегда сохраняла в себе древний печальный свет ущербного дня — свет, от которого исчезало все тепло, ярость и материальное вещество пыльного дня и который сам был как время; свет одновременно земной и неземной, далекий, отстраненный и вечный.

И этот неподвижный и неизменный образ темного времени был таков: в старом доме, олицетворявшем время, Юджин жил один, но все же вокруг него были другие люди, они никогда не говорили с ним, и он не говорил с ними. В этом доме они приходили и уходили, как молчание, но он всегда знал, что они были там. Он сидел у окна в комнате, и он знал, что они ходят по дому, и тьма, горе, и колоссальная тишина жили внутри них, и их глаза были спокойны, полны печали, умиротворения и знания, и лица их были темны, их языки молчаливы, и они никогда не говорили. Юджин не мог вспомнить, как выглядели их лица, но все они были знакомы ему, как лицо отца, и они, казалось, знали друг друга вечно, и они жили вместе в старом доме, во времени, в темном времени; и тишина, печаль, уверенность, и мир были в них. Таков был образ темного времени, которое преследовало его нею жизнь после этого и в котором, так или иначе, проходила его жизнь среди людей в этом доме.

В тот год в доме жили, кроме Юджина и Морисона, Кулсоны (отец, мать и дочь) и трое мужчин, которые вместе снимали несколько комнат, — они работали на заводе по производству легковых автомобилей, в двух милях от города.

Возможно, причиной того, что Юджин никогда не мог забыть этих людей позже и, казалось, знал их всех так хорошо, было то, что в каждом из них было будто что-то испорчено, утрачено или повреждено — нечто драгоценное и безвозвратное, которое, будучи потеряно, уже нельзя было вернуть снова. Возможно, это было причиной того, что он любил их всех так сильно, потому что к людям с разрушенными душами можно испытывать либо любовь, либо ненависть: середины не существует. Люди с разрушенными душами, которые нам нравятся, — это те, которые в отчаянии умерли и потеряли свои жизни, потому что они так сильно любили жизнь, и было в них величие, которое заставляет, таких людей расточительно растратить все, что у них было, все, что они любили больше всего, и рисковать, и потерять свою жизнь, как раз потому, что жизнь настолько драгоценна для них, и умереть, наконец, потому что в них заключены семена жизни. Только люди, которые любят жизнь, умирают таким образом — и это те люди с разрушенными душами, которые нам нравятся.

Люди, жившие в доме, были как раз такими, которые потеряли свои жизни, потому что они любили землю слишком сильно и каким-то чудовищным образом были убиты собственной жаждой. И по этой причине Юджин любил их всех и не мог забыть о них позже: казалось, они какой-то магией были собраны все вместе в этот дом, как будто сам дом был неким магнетическим центром для потерянных людей.

И уж точно те трое, которые работали на автомобильном заводе, собрались в доме именно по этой причине. Двое из них были еще молодыми людьми, им было двадцать с хвостиком. Третий был намного старше. Ему было уже за сорок, его звали Николь, он служил в армии во время войны и дослужился до звания капитана.

У него было худое, подтянутое, ловкое тело, какое часто бывает у мужчин, долго служивших в армии, и какой-то очень профессиональный военный вид; Юджину всегда хотелось мысленно посадить капитана на лошадь, как если бы он с детства занимался верховой ездой или служил в кавалерии. Его лицо тоже было худое, побитое жизнью и сразу выдававшее в нем профессионального военного; его речь, хотя и была добродушной и очень дружелюбной, звучала отрывисто, решительно и резко. Кожа на худом лице капитана была обветренная, изрезанная глубокими шрамами морщин; щеки ввалившиеся; он носил короткие, аккуратно подстриженные усы и демонстрировал длинные передние зубы, когда улыбался редкой, изможденной, зубастой, но очень привлекательной улыбкой.

Его левая рука была высохшая, сморщенная, почти не действующая: часть кисти и два пальца ему оторвало выстрелом или взрывом. Но не это надругательство над плотью придало его жизни такое ужасное качество, не оно сделало ее безвозвратно разрушенной, утраченной, сломанной. В самом деле, глядя на капитана, вы быстро забывали о его физической травме: его тело выглядело таким подтянутым, стройным, бойким, энергичным и было в такой превосходной форме, что никто никогда не думал о нем как о калеке и не пытался жалеть его из-за его инвалидности. Ибо тот крах, те руины, которые чувствовались в нем, были не руины плоти, но руины духа. Что-то, казалось, было оторвано от его жизни — и это были не жилы и нервы его руки, а часть его разрушенной души. Было в этом человеке что-то страшное, ужасная мертвая пустота и незаполненность, и его подтянутое, стройное тело, которое он так прекрасно нес по жизни, казалось, только окружало эту пустоту, как своего рода оболочка.

Он всегда был шикарно одет в одежду, которая хорошо сидела на его аккуратной, статной фигуре. Он всегда был в хорошем настроении, очень дружелюбен (в своей обрывистой резкой манере), часто смеялся — каким-то металлическим смешком, который