Сверхдержава - Сергей Дедович

Мы выбрали новое издание Чтива: поэму «Люцифер» Алексея Михайлова, альтернативную историю падшего ангела, и о да, автор разрубил этим текстом реальность пополам: выпусти издательство-монополист такую книгу, земля бы содрогнулась, люди выбегали бы из домов с криками, падали на колени под начавшимся тёплым дождём, смешивающимся с их слезами, глядели бы в неприступные мутные небеса, чувствовали нечто до того настоящее, будто родились вчера, и каждый вздох – диковинка, но монополист не издавал, лишь мы издавали, а кое-кто нас и чтил.

В одно из воскресений я заказал цветы не к квартире, а к парадной Марины Михайловны, одолжил у Арчета костюм-тройку, облачился в него, приехал заранее, принял букет у курьера, проник с кем-то из соседей в парадную, да, чёрт возьми, я любил крошку-неотложку как умалишённый, я просто кричал от любви, и она бросала меня не меньше тридцати раз, а я, вместо того, чтобы позвонить в книгу Гиннеса, всё чинил, она ломала, я чинил, поступаясь данными себе обещаниями, находя в них лазейки, снова и снова, вот настолько любил, задыхался без неё, столь мала была моя самодостаточность.

Я пришёл к её двери, понимая, что она может не открыть вовсе, а может открыть, но, увидев меня, сразу захлопнуть дверь, мне нужно было предельно краткое и ёмкое послание, я много дней работал над его формулировкой и в итоге остановился на такой версии: «Я буду чинить до тех пор, пока тебе не удастся сломать», – разработал я и другие реплики для всевозможных ситуаций, в какие мог попасть, например, если бы я застал Марину Михайловну в постели с другим мужчиной, то сказал бы ему строго: «Ублюдок, да как ты смеешь ебать мою девку, у тебя ровно тридцать секунд, чтоб убраться, время пошло!» – чувство вины и цейтнот не дали бы ему успеть смекнуть, что, может, девка-то и не моя – короче, опять я всё предусмотрел.

Марины Михайловны не было дома, это значило, что она на дежурстве, я стал ждать её, глядя с балкона парадной, и дождался, она шагала усталая, тонкая, желанная, я пошёл и встал у квартиры, Марина Михайловна поднялась на этаж, увидела меня, я протянул ей букет и сказал, как планировал: «Я буду чинить до тех пор, пока тебе не удастся сломать», она ахнула, впустила меня, мы поговорили, я рассказал, что со мной приключалось, а она – о том, что хотя была зла на меня, но всё же частенько думала, что, возможно, избавившись от меня, совершила главную ошибку в своей жизни, а потому отправилась к Таинственной Инставедьме (секта запрещена на территории страны России).

Таинственная Инставедьма, чекнув расклады, ясно дала Марине Михайловне понять, что ей, чтобы быть счастливой, необходимо расстаться с прошлым, которое её от этого удерживает, и Марина Михайловна немедленно смекнула, что ей нужно делать: она вернулась домой, откопала свои дневники, что хранила со школьных лет, в безлюдную предрабочую рань понесла их на озеро, сложила там на берегу в стопку и подожгла – стояла и наблюдала, как дневники горят, а потом услышала крики и увидела, что к ней бегут пятеро кавказцев, машут руками, кричат абракадабру – ей стало очень страшно, она потушила дневники, схватила, убежала – и точка.

А вчера Марина Михайловна взяла недожжённые дневники к себе на дежурство, чтобы после ночной смены досуществить задуманное, что и сделала тем самым утром: берег встретил нежным ветром, который помог раздуть пламя, дневники мягко и без эксцессов стали золой, спокойная Марина Михайловна отправилась в ЖК «Маэстро» – а там её поджидал Бедович и его коронная фраза – короче, ебля в тот раз была просто сказочной, и лишь когда мы переводили от неё дух, Марина Михайловна спросила:

– А в чём был смысл твоих слов о том, что ты будешь чинить до тех пор, пока я снова не сломаю?

Это меня удивило.

– Я не так сказал, я сказал, что буду чинить до тех самых пор, когда тебе не удастся сломать.

– Ну да, – сказала она, – чинить, пока не удастся сломать, значит, чинить, пока не сломаю.

– Да нет же, родная, это значит: я буду чинить до тех пор, пока не станет так крепко, что ты сломать не сумеешь!

– А, да?!

– Да!

Оба мы засмеялись: с месяц я готовил сверхкраткую и ёмкую формулировку, ужимал в неё абзацы, выражающие мой сложный изысканный комплекс чувств, и вот явился, представил на суд Марины Михайловны эту блестящую лаконикой фразу, а она, девка с именем отчеством, поняла её неверно, с диаметрально противоположным смыслом, но – это всё равно не помешало нам воссоединиться, потому что когда любовь есть, ты под прикрытием, пусть любая белиберда летит из твоих уст, а вот когда её нет – берегись.

Утром мне позвонила Иордания, сообщила, что меня ждёт собеседование с непосредственным руководителем, через пять дней я прибыл в урочный час к вратам Лямбда-центра, лифт бронестёклый домчал меня, плавно застыл и открыл мне

Дверь на высокий этаж, где я ранее не был, и встречен

Был Иорданией с доброй улыбкой, а также с охраной,

Рамы магнитной вблизи, что держала металлоискатель,

«О достославный Бедович, – рекла мне ичарная дева, —

Рады приветствовать вновь тебя здесь, в цитадели высокой,

Ты, многохитростный муж, полиграф наш прошёл, и успешно,

Значит, настала пора с руководством свести вам знакомство,

Лишь попрошу об одном прежде этого: будь столь любезен,

Выложи здесь весь металл свой, включая и средства мобильной

Связи – таков наш порядок, его мы блюдём очень строго,

В путь же обратный когда соберёшься, к тебе возвратятся

В целости полной вещицы твои надлежащим манером», —

Так я и сделал: достал из карманов бумажник звенящий,

Ключ от квартиры, что Арчетом был предоставлен любезно,

Верный усталый мобильный с немало побитым экраном —

Всё положил на поднос серебристый, что дал мне охранник,

После магнитную раму прошёл, и осталась безмолвной

Рама, охранник вплотную приблизил металлоискатель,

Тело моё сверху донизу им прозвонил, и остался

Ровным сигнал звуковой, от него исходящий, тогда же

Молвила мне Иордания: «Просто чудесно, проследуй

Вместе со мной в кабинет руководства, о славный Бедович», —

С этим ичарная дева, стуча каблучками о мрамор,

Стала идти, за собою меня увлекая, к роскошным

Тонкой работы дверям из морёного дуба резного,

Створку высокую мне растворив, пригласительным жестом

Путь указала мне в зал,