Сверхдержава - Сергей Дедович

После завтрака Марина Михайловна, сидя у меня на коленях, показывает мне видео медийного учёного, приговаривая: «Вот так должен выглядеть мужчина, за которого я согласилась бы выйти замуж», – перед нами красивый молодой армянин в рубашке и пиджаке, хорошо постриженный, на фоне тридэ-графики тренированным голосом рассказывает: «Суперземля пятьдесят пять CNS E состоит из графита и алмазов, на которые приходится до трети вещества планеты…»

– То есть тебе нравятся мужчины в офисных шмотках, рассказывающие об алмазных планетах?

– Очень сильно, и, кстати, мало кому везёт узнать, как должен выглядеть мужчина, за которого я согласилась бы выйти замуж.

– Большая честь, милая, а он из какого института?

– Институт развития космоса.

– Ты не шутишь?

– Отнюдь.

– Матерь божья, а Институт развития времени уже есть?

– Очень смешно.

– То, о чём он говорит, – это реально целая планета, на треть состоящая из алмаза?

– Иногда даже больше, это ледяные планеты-гиганты с высоким атмосферным давлением и высоким содержанием углерода в атмосфере, поэтому там идут алмазные дожди, а по итогу и планетарная кора постепенно становится алмазной.

– Представляю, что бы началось, если бы наши деятели узнали, что такая есть поблизости.

– А что бы началось?

– Они бы сперва передрались за право собственности, потом начали бы звёздные войны за право добычи, а потом настроили экспорт алмазов на Землю, тем самым обесценив алмаз и превратив его просто в очень крепкую стекляшку.

– Да ладно тебе занудствовать, ну круто же, алмазная планета!

– Да круче некуда, милая, я тебе такую на годовщину нашей свадьбы подарю.

Возвращаюсь к Арчету с Ирой, начинаю собираться в путь, передвигаюсь в свою новую редакцию на Литейном, здесь я чувствую себя хорошо, я чувствую себя дома, у меня теперь есть большой телевизор, который я приспосабливаю как второй монитор, пара раскладных диванов, кухня с электрокофеваркой, мягкое вечернее освещение, я продолжаю заниматься делами Чтива и РД и писать уже вторую главу «Сверхдержавы».

Новоселье приходит незамедлительно: малочисленные друзья и коллеги, соседи с Фонтанки и Марина Михайловна, вино и хинкали, выходим через окно на ремонтные леса и забираемся по ним на крышу, и звёзды чуть видны через смог, и кто-то урывает для личного пользования фрагмент лепнины, оставленный реставраторами, а когда гости расходятся, мы с Мариной Михайловной остаёмся наедине в полутёмной редакции, я лежу на диване, она на мне, она шепчет:

– Какие у тебя хорошие друзья.

– О да.

– Они такие хорошие, что это говорит больше о тебе, чем о них.

– Однако.

– Знаешь, ты как доброкачественная раковая клетка.

– Что, прости?

– Раковая клетка – это по сути клетка обычная, но у которой из-за изменений ДНК отключена смерть…

– Да ладно – как диктатор, который не хочет сменяться?

– …Так возникает опухоль – иногда злокачественная, это когда рак и всему организму грозит смертельная опасность…

– Из-за бессмертия одной клетки смерть всему организму, надо же…

– …А иногда доброкачественная – это когда опухоль можно легко удалить, так вот: ты и то движение, какое ты наводишь вокруг себя, напоминаете мне доброкачественную раковую клетку и опухоль.

– Погоди, но ведь доброкачественная опухоль – это тоже плохо для организма?

– Да, не очень хорошо.

– Такая ты, Мариша, у меня, конечно, метафористочка, – глажу её волосы.

– Однако до чего же мне всё это чуждо! – восклицает она неожиданно.

– Что именно, милая?

– Ну вот это всё, я не знаю – непонятно, что ли?

– Непонятно.

– Вот эта дружба с бывшими – это я прямо не знаю.

Среди гостей была моя бывшая, с которой мы сохранили хорошие отношения, – причём она пришла со своим женихом.

– А что такого, милая?

– А ты не понимаешь?

– Не понимаю, объясни.

– Да что тут объяснять, – морщит носик Марина Михайловна.

Я встаю, ссадив Марину Михайловну, раскладываю второй диван, стелю постель, ложусь туда и говорю:

– Иди ко мне.

Она раздевается, идёт и ложится ко мне в постель, хрупкая, чего-то недоговаривающая, за окном, через дорогу и немного к югу – Мариинская больница, туда Марина Михайловна ездит на повышение квалификации, она постоянно учится и вписывается в образовательные мероприятия, она всегда должна быть самым-самым лучшим на планете врачом, я уже давно смирился с тем, что она никогда не полюбит меня так же сильно, как свою профессию.

– Представляешь, – говорит Марина Михайловна, кутаясь в одеяло, – я вчера пришла в Мариинку, нас там стали распределять по руководителям, а я хотела к Брагину, это же чудо-мужик, легендарный профи, и вот я к нему в кабинет пришла и говорю: «Возьмите меня, я умелая очень, ну вы меня уже знаете, и вот у меня есть сертификаты, и такие есть, и такой…» – а он мне: «Не возьму», – а я: «Почему?» – а он: «А потому что у меня на тебя хуй стоит!»

Я горько-сладко рассмеялся: конечно, у него на тебя хуй стоит, у всех, у кого есть хуй, он стоит на мою тугую маленькую девочку, все хотят ебать мою крошку, даже если не признаются, да вы бы видели её, малышечку-профессионалочку, дерзкая, нежная, кулачки сжимает, щёчки полыхают, телоспасительница, хуеублажительница, когда моя лихорадочная звезда мне делает минет, я как никогда кончаю, мне кажется, я умру, каждый раз, в этих губах – я удивляюсь, что остаюсь жив – конечно, у Брагина на неё хуй стоит, он у всех на неё стоит, просто они не признаются, а он – да, он мужик, ведь мог бы взять её на практику, выебать у себя в кабинете раз пять-семь – и всё: семья его разрушена, Марина Михайловна в лёгком смятении, я тоже в некотором смертельном негодовании, но он не такой, он не взял, пусть хуй и стоит, – моё уважение.

Так я ей и сказал, она что-то ответила, мол, я думаю только о сексе, а я что-то ей о том, что и ей стоило бы о нём думать чаще, и я почувствовал, как мы скользим куда-то, куда не хотим, но было поздно, Марина Михайловна вскочила из постели, быстро оделась, вызвала такси и, хлопнув дверью, ушла, а мне было не похуй, мне было очень сильно не похуй в тот раз, именно в тот, особенно в него, потому что я уже было подумал, что всё кончилось, и раз у меня появились деньги, то Марина Михайловна, почуяв силу, от меня уходить навсегда больше не станет, однако хуй там пел: станет, да ещё как, всё моё ей противоречит, засыпаю, изнеженный болью.

Да потому что насколько опасно твоё сердце – невыносимо без Марины Михайловны, однако дел предостаточно, недели летят как пули, и лишь