Сверхдержава - Сергей Дедович

каждый раз, когда новый автор обнаруживает свои опусы сбывшимися, он приходит ко мне с закономерным вопросом – он же думал, что мир устроен так-то, и как же это может быть, что он устроен иначе, и кто же мы такие, вот это всё.

– Очень интересно, что ты ему отвечаешь в этой ситуации?

– Что любые совпадения – воля случая.

– После чего, автор, конечно, шлёт тебя с этим подальше, и ты рассказываешь ему правду, и она какова?

– Такова, как я уже сказал, никакой другой правды у меня нет.

– Кто-нибудь поверил?

– Пока нет.

– И как тебе с этим?

– Во что верить – личное дело каждого, главное, чтобы делали своё дело.

– Кому передают мой текст?

– Конфиденциально.

– Что обычно происходит, когда ты отвечаешь автору подобным образом?

– Два варианта – первый и, безусловно, предпочтительный таков: автор возвращается к делу, не задавая себе и другим вопросов, к ответам на которые не готов.

На этом Писистрат замолчал и глядел мне в глаза до тех пор, когда не стало ясно, что он не озвучит вариант два, если я дополнительно не изъявлю желания услышать его.

– Как насчёт второго, Писистрат? – скрывая раздражение, молвил я.

– Автор уходит в закат.

– В смысле его убивают?

– Это слишком хлопотно, – Писистрат улыбнулся, однако не засмеялся, что мне совсем не понравилось, – просто уходит в закат.

– А если он кому-то расскажет?

– В лучшем случае подумают, что он лжёт ради славы, в худшем – отправят лечиться, но авторы обычно умные и так глупо не поступают, хотя я видел, конечно, всякое.

– И что, это всё?

– А что тут добавить?

– Скажи тогда вот что, – я подумал, что момент настал, да и тему сменить не мешало, – ты слышал что-нибудь о войне страны России с Монголией?

– Татаро-Монгольское иго?

– Две тысячи одиннадцатый год.

– Нет, – повёл бровью Писистрат, – про такую войну я не слышал.

– Я был её солдатом, а когда вернулся, узнал, что никто из гражданских не знает об этом блицкриге, и теперь мне необходимо понять, как так может быть.

– Это любопытно, Бедович, – как мне показалось, с некоторым безразличием и, вероятно, думая, что я этого не замечаю, отвечал Писистрат, – я поговорю кое с кем.

– Было бы здорово, – сказал я, – поскольку существенно уменьшило бы мои шансы уйти в закат в ближайшее время.

Писистрат кивнул понимающе, мы помолчали, и я спросил:

– Могу я теперь хотя бы знать, что это за трёхглавая птица?

– Да, – улыбнулся Писистрат, – это символ недуальности.

– Как это?

– Вот смотри, на гербе страны России двуглавая птица, одна голова смотрит влево, другая вправо, и если у них будет какое-то разногласие, то никак им не договориться – это и есть дуальность, то есть вроде и есть баланс, но болезненный для обеих сторон, так?

– Так.

– Теперь посмотрим на герб Нешуточных Штатов Америки – там птица с одной головой, что хотя и уводит от дуальности, однако ведёт к эгоцентризму, когда решения принимаются единолично, так возникает тирания.

– Ясно.

– А вот наша трёхглавая птица совмещает в себе плюсы двух и одной головы: получается, что эгоцентризма здесь быть не может, а если две головы в чём-то несогласны, то их третья рассудит.

– Триединство! – воскликнул я.

Писистрат мне ответил:

– Таков будет герб величайшей державы.

– Это ведь «Колыбель для кошки», да? – спросил я.

– Извини?

– «Колыбель для кошки» Воннегута, где император и лидер сопротивления Боконон сговорились, чтобы бороться напоказ, тем самым давая народу смысл жизни?

– А, я понял, – снова заулыбался Писистрат, – ты думаешь, Нахальный и Паутин заодно?

– Я не думаю, я спрашиваю.

– Бедович, – просто отвечал Писистрат, – ты бы выспался, отдохнул, посмотрел концерт ‘Fleetwood Mac’, погулял, купил себе что-нибудь – и что тогда?

– Что?

– Сосна зелёная, а снег белый, – медленно, с расстановкой сказал Писистрат, давая понять, что это утверждение исчерпывает разговор.

Меня не вывезли в лес и не грохнули, а довезли до редакции, на прощание Писистрат вручил мне визитку – белую, с одной лишь строкой, его контактом – отныне я мог писать ему напрямую.

– Помни, Бедович, – сказал Писистрат на прощание, – конец близок как никогда раньше.

– Так можно сказать в любое время и о чём угодно, – сказал я.

– Вот именно, – свежо улыбнулся он.

Редакция встречала тёплым полумраком, я допил остатки вина и лёг на диван, раздираемый думами о мироздании, я не пошёл гулять и покупать себе что-нибудь, а вот в лайвы ‘Fleetwood Mac’ поврубался, и привело это к тому, что я придумал радио Овердрайв – конгрегантов вдохновила эта идея, и уже через неделю вещание началось: мы ребрендировали в радио Оведрайв бывший авторский паблик Сергея Иннера, стали писать текстовые посты, которые начинали фразой «Это радио Овердрайв, и мы вещаем до последнего», и сопровождали их музыкой, мне помогал Никита Нефёдов, писатель с глазами, полными будущего, отъядлый южный дикарь, похожий на молодого Аллена Гинзберга, вышедший на РД через прозу Сергея Иннера, как и многие.

Другой талант, с кем свела меня судьба – Александр Шилякин, тоже южанин, смысловой паук снов, любитель Джойса и Сэлинджера, вдумчивый толкователь литературы, его рассказ «Прекрасное далёко» я впервые прочитал в журнале «Внеклассовое чтение» и был поражён изяществом слога и многомерностью смыслового пространства, затем мы получили от Александра заявку для публикации в литжурнале Русского Динозавра, опубликовали его и предложили быть ведущим подкаста Чтива «Совесть», он согласился, затем Сашина жена Катя Яковлева стала нашим дизайнером, а потом и нашим первым ведущим дизайнером, они жили в Москве, и мы сотрудничали, ни разу не видев друг друга вживую, но вот, спустя полгода, они приехали в редакцию: он – кудрявый великан с руками-ветвями, с улыбкой настольного убийцы, в наэлектризованной клетчатой одежде, она – гладкая деятельная блонди на стиле французского бомонда, имеющая особый взгляд на вещи, редко долго остающийся невысказанным, – короче, по этим двоим рыдал Жан Люк Годар.

К их приезду мы снова были вместе с Мариной Михайловной: я устал быть один, я устал от горемычных тиндерных девок, испорченных, самонадеянных, не использующих знаки препинания, находящихся в полном восторге от себя, но лишённых элементарного чувства юмора, одна такая пришла на свидание, после него – в редакцию, ходила кругами, всё обнюхивала, спрашивала, что зачем, а надо сказать, что когда оба дивана были сложены, редакция моя действительно выглядела как редакция, то есть не место, где спят, и в конце второго свидания я позвал ту девку к себе ночевать, а она говорит: «Не поеду» «Почему?» «Ты живёшь в редакции!» – для неё это было отталкивающе (!), и я лишний раз убедился: могущественны