Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

Если кого-то из вас смущает, что я называю Иисуса Человеком, утверждавшим, что в Нём Бог открыл Себя людям, я отвечу, что вижу в Нём именно человека, и Он влечёт меня к Себе всей силой пленительной Истины. Но если я найду в Нём того самого Бога, чьего покоя так жаждут и моё сердце, и сердца моих братьев и сестёр, тогда и Небеса будут слишком тесны для моего ликования, потому что лишь Сам Бог будет способен вместить мою радость!

Так приди же, измученное, истомившееся сердце, приди и посмотри, не исцелит ли Он тебя. Ему известны стенания и слёзы, и пусть Сам Он не знал греха, насколько печаль­нее Ему смотреть на стенания и слёзы, исторгающиеся из терзающихся виной сердец Его братьев и сестёр. Братья, сёстры, мы всенепременно должны избавиться от этого бремени! Оно губит нас! Оно превращает прекрасную землю в ад, а наши души - в пищу для адско­го пламени! Перед нами стоит Тот, Кто знает: так поверьте же Ему на слово и пойдите к Тому, кто со всей силой непреходящей нежности и человеческого сострадания говорит: «Придите ко Мне, все труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас; возьмите иго Моё на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирён сердцем, и найдёте покой ду­шам вашим; ибо иго Моё благо, и бремя Моё легко»».

Глава 14. Проповедь себе самому

Ещё задолго до конца проповеди Уингфолд перестал различать перед собой отдель­ные лица и ощущал лишь общее страдание человеческой души и ту новорождённую надежду, которая жила для неё в рассказе о совершенном Человеке, воплощённом Боге. Он не видел, что Хелен судорожно рыдала, опустив голову на подставку для Библии. Сло­во незримо коснулось её и высвободило поток слёз, а может, даже и веры. Не видел он и того, как скривились губы Баскома и каким недовольным взглядом он то и дело посмат­ривал на склонённую голову кузины. «Ну и о чём тут плакать! Этот малый всего лишь го­ворит то, ему положено!» - явно читалось в его глазах. Только Хелен ничего этого не слышала. Кроме неё в церкви плакали ещё один-два человека, но среди прихожан видне­лись и такие лица, в которых свет, казалось, превозмогал слёзы. Полварт светился, а Рей­чел плакала. Что касается остальных, они продолжали слушать с разной степенью внима­ния и безразличия. Большая часть общины выглядела так, будто Уингфолд (да в сущно­сти, и любой другой проповедник) и сам не относился к своим словам хоть сколько- нибудь серьёзно - по крайней мере, к тем, которые произносил с кафедры.

Добравшись до ризницы, Уингфолд торопливо сбросил церковное облачение, вы­скочил из аббатства и чуть ли не бегом кинулся через кладбище домой. Там он заперся в кабинете, со страхом думая, что сказал больше, чем пока имел на это права, и стоит нахлынувшему волнению немного улечься, как он сразу обнаружит, что вдохновил его лишь грохот собственного шарабана, а вовсе не херувим, правящий огнеколёсой колесни­цей и известный людям под именем Высокого помысла[34]. Тогда он решительно отвернул­ся от своей общины, от своей церкви, от своей проповеди, от всего своего прошлого, что­бы начисто обо всём этом позабыть.

Какое ему теперь дело до того, что уже сделано и бесповоротно отправлено либо в сокровищницу творения, либо в его чулан? Он возвёл свой взор к тем горам, откуда долж­на была прийти помощь, к тем вершинам, из-за которых он ждал рассвета. Ах, если бы только к нему пришёл Христос!.. Однако что бы он ни делал, его мысли упорно возвраща­лись к громадной готической бездне, куда он только что изливал свою душу, и к ещё бо­лее громадным человеческим безднам, открывавшимся ему из древней пучины, и глотка­ми этих бездн были людские лица, скрывавшие за собою каменный пол. Наконец, Уинг- фолд окончательно рассердился на себя за то, что продолжает упорно думать об уже за­вершённом деле вместо того, чтобы всецело посвятить себя тому, что ему предстояло де­лать дальше. Он вышел из кабинета и уселся в гостиной к небольшому пристенному сто­лику, пока его экономка накрывала большой стол к обеду. Утром она тоже была в церкви и потому сейчас старалась ходить и стучать тарелками как можно тише, чтобы не мешать ему записывать отдельные строки того, что позднее выросло в целое стихотворение, рож­дённое из усилий позабыть заднее и простереться вперёд, к ожидающей его цели.

Да, мой Господь, покуда я живу, Придя, найдёшь Ты веру средь людей. Ты знаешь, как во сне и наяву Ищу я дивной милости Твоей.

А сколько комьев, черепков, камней Уже извлёк Ты из моей земли! Вспаши её, зерно Своё посей Горчичное - и птиц Своих пошли.

Да, я люблю Тебя. И если иногда Сомнения мне душу теребят, Прости, Господь, и вспомни: никогда Глаза мои не видели Тебя.

Но поднимая взгляд от слов Твоих, Везде, во всём я вижу чудеса: Твои ручьи спешат с холмов крутых, Твой ветер веселит Твои леса.

Как я мечтаю, чтобы здесь, сейчас, Как прежде в Палестине, Ты ходил, На поле и в церквях встречая нас, И словом, и знаменьями учил.

Но Ты оставил нам лишь верный путь, Да малых птиц, да лилии в полях. Ах, как хочу я в вечность заглянуть И чудо подержать в своих руках!

Но стоит вспомнить мне ученика, Что голову на грудь к Тебе склонял, Как сразу же спешит моя рука Скорей исполнить то, что Ты сказал.

Глава 15. Разговоры о проповеди

- Поразительный молодой человек! - с подчёркнутым вздохом отчаяния воскликну­ла миссис Рамшорн, выйдя из церкви. - Он кто, безбожник или фанатик? Иезуит или со- цинианин?

- Если бы он немного тщательнее составлял своих проповеди, то со временем мог бы превратиться в неплохого оратора, - безразлично отозвался Баском. - По-моему, в нём

есть неплохие риторические задатки, если только он немного поразмыслит над тонкостя­ми связи между словами и эмоциями и на лучших примерах нашего времени научится вы­зывать у своей паствы нужные чувства. Конечно, с уверенностью тут ничего сказать нель­зя, но он вполне может сделать себе имя. Правда, если он и дальше будет бросать предло­жения на середине, смешивать метафоры, говорить без всякого вступления и не прибегать к фигурам красноречия, великим проповедником ему