Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

если Бог воскре­сит её, Ему не изменить того, что случилось, и не воротить сделанного так, будто я нико­гда не пронзал кинжалом её сердца. Дать мне покой? Мне? Да вот же она, рука убийцы! О Боже, Боже! - застонал несчастный мальчик, глядя на свою тонкую, исхудавшую, почти прозрачную руку, как будто это она сама сознательно совершила чёрное зло, и на ней до сих пор оставались гнусные следы греха.

- Не может быть, чтобы Бог так уж сердился на тебя, Польди, - всхлипывала Хе­лен, слепо нащупывая в тёмной чаще своих мыслей хоть какую-нибудь травку утешения и протягивая ему первое, что попалось ей под руку.

- Тогда какой же он Бог? - яростно вскинулся Леопольд. - Мне не о чем говорить с таким Богом, который не рассёк бы на мелкие кусочки человека, совершившего такую подлость! Ах, Хелен, какая же она была красавица! И что с нею стало сейчас!

- Но если Бог есть, Он непременно сделает что-нибудь, чтобы как-то это исправить! Я знаю, что на Его месте я бы непременно придумала, как снова поставить тебя на ноги. Ты ведь совсем не такой дурной, каким выставляешь себя!

- А ты скажи это присяжным, Хелен, и посмотри, что они ответят, - презрительно проговорил Леопольд.

- Присяжным? - вскричала Хелен. - Что ты имеешь в виду?

- Ну что,.. - словно оправдываясь, отозвался Леопольд, но дальше отвечать на её во­прос не стал. - Единственное, как Бог может исправить то, что случилось - помолчав, снова заговорил он, - так это проклясть меня на веки и веки как одну из самых гнусных тварей во вселенной.

- А вот в это я верить не собираюсь, - откликнулась Хелен так же страстно и не­определённо. И тут рассуждения Джорджа Баскома впервые показались ей утешением. Все эти разговоры о Боге - сущая ерунда. А брат её несчастен из-за того, чему Шекспир приписал страдания Макбета; а уж кто разбирается в этом лучше, чем Шекспир? Он про­сто боится, что другие сделают с ним то же самое! Но не успела она так подумать, как вдруг поймала себя на том - какая ужасная мысль! - да, да она действительно так подума­ла! или, может быть, почувствовала? неважно! - поймала себя на том, что презирает свое­го несчастного, раздавленного брата! Внезапно она почувствовала к нему настоящее от­вращение - и даже не из-за презрения к его слабости, а из-за гнева за то, что он навлёк на неё такую беду. Но адская молния сверкнула лишь на мгновение: один взгляд в его огромные, тревожные, умоляющие, но безнадёжные глаза, мутные от тумана, клубивше­гося над Флегетоном[36] его души, и её гнев на брата превратился в ненависть к себе за то, что она убила его ангела в своём сердце. Так она узнала, что не все убийцы подобны Мак­бету и что человек не всегда сожалеет о содеянном только из-за самого себя.

Но где же найти того Бога, который способен помочь их горю и, может быть, дей­ствительно вмешается в их судьбу? Как к Нему подойти? И что Он может для них сде­лать? Если Он сможет уверить Леопольда в том, что с ним не случится ничего страшного, - или даже в том, что Сам Он не слишком серьёзно относится к его преступлению, - забь­ётся ли сокрушённое сердце новой жизнью? Восстанет ли Эммелина из тёмного гроба и могильных червей к солнечной земле и человеческому смеху? О том, куда, в какие ещё более дальние пределы Он мог её отправить, Хелен не осмеливалась даже думать. И Лео­польд не просто не находил себе места, но был навеки приговорён жить с собой, с тем «я», которое стало ему ненавистно. Единственным лучом надежды, который ей оставался, бы­ла смерть, которую проповедовал Джордж. Если в мире нет Помощника, способного очи­щать сердца и воскрешать в них свет жизни, тогда она с радостью встретит эту костлявую старуху! И пусть на каждом пиршестве главный венец достаётся черепу с его зловещим оскалом!

Глава 17. «Молись!»

Смерть казалась Хелен единственной щёлочкой в глухих стенах тюрьмы, намертво отделившей их с Леопольдом от всего человечества, - если только священник не знает от­туда какого-нибудь другого выхода. По крайней мере, в одном она могла быть уверена: Уингфолд скажет им только то, что твёрдо знает сам. Даже Джордж Баском, не веривший ни одному его слову, считал его честным человеком! Так может, ей попросить у него со­вета - ну скажем, о том, как быть человеку, который совершил очень дурной поступок: украл деньги, подделал документ или что-то в этом роде? Может, хотя бы так ей удастся раздобыть немного мёда утешения и принести его домой, Леопольду?

Она сидела молча, перебирая в голове разные возможности, и всё это время брат не сводил с её лица страдающих глаз, даже не пытаясь отыскать утешения, но невольно об­ретая в сестре слабый, но истинный покой.

- Ты всё думаешь о проповеди, Хелен? - спросил он. - Что ты там о ней говорила? Кто её читал?

- Мистер Уингфолд, - безразлично отозвалась она

- Что это за мистер Уингфолд?

- Священник в церкви при старом аббатстве.

- И что это за человек?

- Молодой, лет тридцати. Самый обыкновенный, простой человек.

- А-а, - протянул Леопольд. - А я надеялся, ты скажешь, что он уже пожилой и весь седой, как тот брахман, что учил меня санскриту. Жаль, что я был таким болваном и так плохо к нему относился. Может, сейчас знал бы намного больше.

- Да зачем тебе теперь санскрит? Что ты забиваешь себе голову всякой ерундой? - в сердцах сказала Хелен, чьё терпение под натиском бед всё-таки начало постепенно исто­щаться.

- Да я не о языке, а о своём муньши[37], - кротко отозвался Леопольд.

- Какой же ты у меня славный! - воскликнула Хелен, тут же пожалев о своей вспышке. Но вместе c волной отвращения к себе она ясно почувствовала, что долго так продолжаться не может: она либо сойдёт с ума, либо превратится в сущее чудовище. Та­кого напряжения ей не выдержать: она просто должна с кем-нибудь поговорить. И пер­вым, с кем она решила посоветоваться, был мистер Уингфолд.

Только как с ним встретиться? Не может же она взять и сама пойти к нему домой! Но чтобы решиться даже намекнуть на свои терзания, ей непременно нужно остаться с

ним