Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

— Est-ce que vous avez Le New York Erald?

— Non, monsieur. Ce n'est pas encore arrivé.

— Et Le Tchicago Treebune?

— Ça pas plus, monsieur. C'est aussi en retard ce matin.

— Merci. Alors: Le Matin.

— Bien, monsieur[32].

Свинцовый су переходит из рук в руки: запах типографской краски на бумаге, самый утренний запах во всем мире. Большой грузовик «Hachette» сворачивает вверх по улице, ненадолго останавливается, плоский тяжелый шмяк свежих, с еще не до конца высохшей краской, еще теплых газет на асфальте, хриплый крик и мгновенный шумный отъезд!

— Ça aussi, monsieur[33].

Пойте, птицы, пойте! Зажги свое сердце, сын человеческий!

Сладко дыхание утра, сладко пробуждение с очарованием самых ранних птиц!

Некоторые вещи никогда не меняются; некоторые вещи всегда будут одинаковы; брат, мы не можем умереть, мы должны быть спасены; мы едины в сердце ночи и утра.

Хорошее время, как раз перед рассветом, перед утром. Пресыщение бесплодного богатства… урожай черствой купленной любви… сгоревший огарок ночи, измученное пламя алого света, в обшарпанных барах… онемение усталой похоти, которая… Которая?

Проститутки на рассвете: мертвенный блеск электрических улыбок.

Устал, устал, устал.

Вторник: Женщина, которая пела сегодня в концерт-холле «Майоль», — ей было, наверное, около 50. Великолепные зубы так хороши, что они заставили меня почувствовать себя неловко — такие идеальные штуки в ее голове, но как? Как же они содержат их в таком порядке? Мне пришло в голову, что они проводят все свое время, ухаживая за зубами. Определенно есть в этом что-то грязное и мерзкое.

На Бульварах. 3:20 du matin[34]. Чтение «Sourire»[35] для всевозможных бордельных потаскух. Я хочу, чтобы мне подали бутылку шампанского в первую очередь. Презервативы прямо за углом, поворот налево на Рю-Фобур-де-Монмартр; круглосуточная аптека.

Во второй половине дня снова бродил по набережным, рылся в книжных киосках, испугался количества барахла, купил дюжину книг или около того, но никаких «эстампов» или «офортов». Бесчисленные старомодные иллюстрации: пейзажи Версаля, Пале-Рояль, сцены Революции. Сентиментальные и дешевые картинки: «La Courtisane Passionnée»[36] и т. д. Картинки про дилижансы и т. д. Работы Эжена Скриба. Маленькие книги связаны в стопки, так что их даже невозможно толком посмотреть.

Серия «Vie à la Campagne»[37] — бесчисленные дешевые книги. Ах, у меня теперь всего понемножку!

Страсбург. Рождественская неделя. Кольмар, Эльзас-Лотарингия. Написано на месте.

Алтарь «Айзенхаймер» Матиаса Грюневальда в Обители, музей Унтерлинден в Кольмаре.

Ничего подобного нет больше нигде в мире. Я потратил более четырех месяцев, чтобы попасть сюда и увидеть это, — это гораздо более прекрасное и величественное произведение искусства, чем можно себе предположить. Алтарь установлен не монолитно, а собран из трех секций в большом зале с крестовыми сводами, это очень длинное помещение, как в доминиканском монастыре.

Первые две створки триптиха алтаря — все искажается, перспектива неестественна. Фигура Христа в два раза больше, чем другие фигуры. Указующий палец Сент-Антуана (Святого Антония) слишком большой для его тела, но в этой фигуре все как будто вытянуто в одну указующую линию, вдоль суставов и локтя его руки, и заканчивается эта линия как раз указательным пальцем.

Агнец Божий с его прямыми быстрыми ногами, изящная правая передняя нога, деликатно согнутая и покоящаяся на Кресте; и красная кровь, бьющая из его невозмутимого сердца прямо в богатый золотой кубок — это шедевр символизма эмоций, выходящий далеко за рамки разума.

Тело Христово и его агония просто неописуемы. Руки и ноги увеличены для акцента на состоянии агонии, руки есть сплошные сухожилия, ноги не ноги, но пучки скрученных мышц, пробитые гвоздями и заканчивающиеся изогнутыми, ломаными, кровоточащими пальцами. Сверхъестественный свет падает на огромный, с выделяющимися жилами, длинный торс (серо-бело-зеленый), и в этом совершенно твердом свете спокойно можно посчитать ребра, мышцы (голова склонилась и упала вправо), полные жестокой агонии. Голова коронована терновым венком с длинными шипами и потеками ржавой крови, она повисла, она слишком большая. Христос умер.

Крупная фигура женщины в белом врывается и разрушает по центру задний план, ее пытаются поймать красные руки жалкого Святого. Пальцы Магдалины согнуты в красноречивой мольбе.

Чернота адской ночи позади. Неземной зеленоватый сверхъестественный свет на фигурах — на умирающем, со вздувшимися жилами, деформированном, раздираемом гигантском теле Христа и на живой плоти других фигур.

Непростое лицо Богородицы на створке, изображающей Благовещение. Глаза смотрят искоса, из-под опущенных век с хитрой ухмылкой, масляный, крупный чувственный рот приоткрыт, чуть-чуть виден язык, взгляд хитрый и даже несколько непристойный.

Огромный демонический разум, который освещает триптих алтаря Грюневальда — ангелы, играющие на разных инструментах во фрагменте «La Vierge Glorifiée par les Anges»[38], их лица освещены каким-то зловещим золотым светом, почти нечестивым ликованием. Вы можете услышать сумасшедшую небесную музыку. У итальянцев все не так — сплошной сиропчик и сахар.

Это самая великая и самая «современная» картина, которую я когда-либо видел.

Рождественская неделя — 1924: возвращение в Париж из Страсбурга. Подъезжаем к Парижу через долину Марны. Зима. Совершенно великолепная радуга, качающийся и бренчащий поезд.

В пригородах Парижа темно. Маленькие двухэтажные автобусы гремят мимо, под завязку нагруженные людьми. Обшарпанные подъезды к большому городу, бесконечное повторение, монотонность бесконечности. Печально видеть, как люди пролетают мимо в освещенном поезде или метро. Почему это происходит?

Париж. Нет ничего такого, чего я бы не знал о Париже. Звучит как глупейшее хвастовство, но это правда. Сижу на террасе «Таверн Рояль». Рю-Рояль. Вот настоящая зима. Холодно, но все равно, с одной стороны — Мадлен, с другой — Пляс-де-ля-Конкорд, справа — Елисейские Поля, Арка, Буа, модные кварталы, бордели этого района. Улицы: Трок, Башня, Марсовы Поля, Монпарнас, Латинский квартал, книжные магазины, кафе, Эколь, Институт, Сен-Мишель, или, как они его тут называют, просто «St. Mich», Остров Ситэ, Нотр-Дам, старые дома, Рю-де-Риволи, Тур Сен-Жак, Карнавале, Уго, Вогезы, Бастилия, Лионский вокзал, Восточный вокзал, Северный вокзал, Монмартр, Бют. Кафе, дома, Рю-Лепик, Порт де Клиньянкур, парк Ла-Виллет, парк Монсо, Буа… Большой круг, бесконечная вселенная жизни, огромная легенда темного времени! Но необожженные водой тусклые хилые дни все катятся и катятся здесь в гроты времени.

Париж, вечер субботы. Сегодня был ужасный день. Я спал самым больным, неглубоким сном (худший вид сна «американец-в-Европе») вчера ночью после ухода миссис Мортон. Я чувствовал себя больным от утраты (потери фотографии и нескольких писем, которые Хелен посылала мне), и встал сегодня утром больной и с ознобом. Пришел в бар «Абига», потом ходил в «Американ Экспресс», потом