Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

В «Режанс» они нашли столик на террасе старого кафе, где еще Наполеон играл в домино, и среди веселого шума толпы — шума убывающего дня, они пили коньяк, болтали страстно и с почти безумной радостью, опять пили коньяк и смотрели на роящуюся прекрасную жизнь на тротуарах и за переполненными столиками вокруг них.

Потоки машин вверх и вниз по всей авеню Оперы и площади Комеди Франсез; нежный, простой и прекрасный фасад Комеди через площадь от них; статуя хрупкого де Мюссе, в полуобморочном, казалось, состоянии откинувшегося назад в руках хлопочущей над ним музы — все это не просто казалось теперь Юджину частью его, но стоило появиться Старвику, как все это подверглось колоссальному усилению, приобрело огромное очарование, стало воплощенным ароматом невероятно хорошей, прекрасной и соблазнительной жизни, которая вся, во всех ее бесконечных разветвлениях, казалось, была сконцентрирована в его крови, как редкое вино, и теперь принадлежала Юджину. И так они пили, и разговаривали, и снова пили, до полной темноты, и слезы стояли в их глазах, и блюдечки из-под бокалов коньяка стопками громоздились на их столе.

Затем, великолепно грустные и счастливые, ликующие и торжествующие, и полные безымянных радостей и зла, они сели в одно из пронзительно гудящих, восхитительных маленьких такси и были быстро доставлены вверх по тесной благородной улице до нависающей громады оперы, которая теперь оказалась перед ними, и Кафе-де-ла-Пэ, которое было на другой стороне площади.

И они были молодыми, всепобеждающими триумфаторами, и вся волшебная жизнь странного миллионного Парижа принадлежала им, и все его странные и злые ароматы горели жестоко и тайно в их жилах, и они знали, что они молоды, и что они никогда не умрут, и что они оказались в канун Нового года в Париже, и что этот волшебный город был создан для них. К этому времени на двоих у них было около 400 франков.

Затем последовал длинный калейдоскоп ночи: в час после полуночи, выйдя из кафе, они сели в такси и громогласно потребовали от румяного водителя на французском, который от алкоголя и радости сделался красноречивым и беглым, что их следует отвезти по злачным местам, наиболее посещаемым «nos frères-vous comprenez? — les honnêtes hommes — les ouvriers»[40].

Он с улыбкой согласился, и с этого времени до рассвета они погрузились в сумасшедшее путешествие по маленьким мерзким кафе, невероятно смутное, и кафе этих было так много, и они так неразрывно запутались в огромной паутине трущоб и джунглей ночного Парижа, что позже молодые люди так никогда и не смогли воспроизвести свой обратный путь через этот лабиринт кривых переулков, в опьянении и путанице. Водитель отвез их в район, который, как позже они решили, мог находиться где-то в древних, мерзких и запутанных кварталах между Севастопольским бульваром и Ле-Халль.

И всю ночь, с часа ночи до рассвета, они бродили по опасным ночным аллеям, рядом с закрытыми ставнями фасадов древних, злых, похожих на уродливых старух домов, и останавливались при каждом броском блеске света, чтобы войти в очередную грязную подворотню, где было какое-нибудь бистро или бар, где мрачные мужчины со злыми лицами угрюмо изучали их из-за барной стойки и наливали им грязными руками дешевый мерзкий коньяк в маленькие жирные стаканы. В этих местах всегда была злобная, жирно слащавая и соблазнительная музыка аккордеонов, хриплые вопли «браво» и аплодисменты. Там можно было купить металлические жетоны, десяток на пять франков, и отдать их неряшливой сирене без верхних зубов, чтобы она потанцевала для клиента, а еще там было много солдат: негры из колоний, с кожей цвета черного дерева, встречались чаще всего. А еще там были люди в кепках и шарфах, со злыми хитрыми глазами, которые постоянно смотрели на них.

С места на место, от подворотни к подворотне, через этот огромный опасный лабиринт ночи, продвигался их дикий разврат. Через некоторое время они заметили, что, куда бы они ни шли, два жандарма следовали за ними, спокойно стояли рядом в баре и вежливо и искренне принимали напитки, которые они всегда покупали для них, и всегда были там, когда они переходили в следующее заведение. И румяный и добродушный таксист тоже всегда был там, и он тоже всегда пил с ними и всегда говорил со здоровым удовлетворением:

— Mais oui! Parbleu! A votre santé, messieurs![41]

Серый изможденный рассвет озарил холодные серые воды древней, узкой, протекающей между огромными каменными стенами Сены, обшарпанные крутые фасады старых закрытых ставнями домов в Латинском квартале, узкую угловатость тихих улиц. В районе Монпарнаса они вышли на углу бульвара Эдгара Кине и потребовали расчет. У них оставалось менее пятидесяти франков; они взяли все эти грязные и надорванные пятифранковые купюры, медные монеты в один и два франка, и еще по десять, двадцать пять, пятьдесят сантимов, все это высыпали ему в руки и стояли виноватые, тихие и пристыженные перед таксистом, у которого на лице отразились удивление и упрек, потому что он обслуживал их хорошо и верно в течение всего этого слепого калейдоскопа ночи, а ведь был канун Нового года, и они были пьяны и веселы, и, как он думал, были богатыми американцами, и он нанялся к ним, чтобы хорошенько заработать, и, очевидно, ожидал больше.

— Уж извините, это все, что у нас есть, — сказали они.

И тогда этот румяный здоровяк сделал то, что, пожалуй, редко встречается в истории французского такси и что они никогда не забывали впоследствии. После момента изумления, когда он смотрел на маленькую кучку банкнот и монет в его широкой ладони, он вдруг засмеялся громко и весело, подбросил деньги в воздухе и поймал их на лету, отделил пятифранковую купюру, положил в карман остальные, вернул пятифранковую Старвику и весело сказал на ломаном английском:

— Все в порядке! Вы двое мальчиков есть принять это и купить себе завтрак, чтобы хорошо протрезветь. С Новым годом! — и с дружеским прощальным взмахом руки уехал.

Они купили себе вкусные свежеиспеченные рогалики, мягкие и хрустящие, и чудесный густой горячий шоколад в небольшой кондитерской на бульваре Эдгара Кине, рядом с кварталом, где жил Старвик. Он обитал в студии, которую ему предоставили, как он сказал, «двое друзей», которых он не назвал и которые как раз «уехали из города на праздники». Студия находилась в одном из ряда одинаковых домов, расположенных в небольшой закрытой аллейке. Молодые люди вошли с улицы через калитку в стене, позвонили в колокольчик, и консьержка нажала