Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

было очень приятно находиться в руках такого капитана. Элинор все делала с красивой спокойной уверенностью, так что все казалось необычайно легко. Не было никаких трудностей относительно обычаев и языка, никаких странных тайн и сложностей дорожного движения, торговли и коммерции, так сводящих с ума и непонятных для большинства американцев, — все это Элинор прекрасно понимала. Иногда она просто качала головой и закусывала губу, улыбаясь. Иногда она смеялась сочным удивленным смехом и щебетала:

— Это полное сумасшествие, конечно, — но так уж эти бедняжечки привыкли, и вы не можете их изменить… Я зною! Я знаю!.. Это просто невероятно, но они всегда будут такими, и мы просто должны использовать эту данность наилучшим образом.

Она была крепкая женщина около тридцати лет, которая на вид казалась намного старше. Элинор имела обыкновение одеваться очень просто и всегда носила довольно старую шляпку с кокардой, которая придавала ей вид какого-то солдата восемнадцатого века. Это впечатление «взрослости» усиливалось от вида ее тяжелой, уже совсем не девичьей фигуры, и сильной властности ее лица, которое, несмотря на ее добродушную, веселую и лукавую улыбку и вечное бостонское остроумие, указывало на тщательно контролируемое напряжение, сдержанность и всегда натянутые нервы человека упорного, решительного и волевого, который всегда действует с аристократическим изяществом и мужеством.

Несмотря на ее тяжелую фигуру, грубую и довольно нездоровую на вид кожу, она была очень интересной женщиной, и в ее улыбке, голосе, ее игре ума, и даже в стремительных проблесках злобы и агрессии, которые периодически вспыхивали, ударяли и исчезали еще до того, как у их жертвы появлялся шанс парировать или защищаться, сквозила невероятная женственность. Нет, эта женщина не вызывала каких-либо чувственных желаний: хотя она бросила мужа и ребенка, чтобы следовать за Старвиком во Францию, и, как считала даже ее собственная семья, стала его любовницей, — невозможно было представить ее в такой роли. И по этой причине, может быть, было что-то уродливое, темное и зловещее в их отношениях, что Юджин очень хорошо ощущал, но не мог определить. Он сознавал, что Элинор не хватает привлекательности и желания чувственной женщины, как и Старвику, казалось, не хватает похоти и страстности чувственного мужчины; и поэтому-то в их отношениях было нечто, идущее из самой темноты, — костры эмоций, тлевшие в туманных болотах, что-то ядовитое, порочное, злое и даже полное смерти.

Тем не менее было прекрасно находиться рядом с Элинор, с ее веселостью, ловкостью и обаянием, с ее огромной уверенностью и способностью брать на себя ответственность за все. В это время все в жизни казалось простым, гладким и легким; не было никаких унылых осложнений, весь мир был как огромная устрица, готовая раскрыть свои створки; Париж представлялся огромным кладом непрестанной радости и восторга. Было, например, очень хорошо сидеть с ней в ресторане и позволять ей самой сделать заказ.

— Ну а теперь, дети мои, — говорила Элинор своим звонким, веселым, но при этом авторитетным тоном, глядя на меню. Она чуть-чуть хмурилась, комично изображая прилежное внимание, но легкая улыбка продолжала играть на устах. — Вы, остальные, можете заказать то, что вам нравится, но мамочка собирается начать с рыбы и бутылки Вувре… Я помню, что это вино очень недурно здесь… — Le Vouvray est bon ici, n'est-ce pas?[47] — спрашивала она, обратившись к официанту.

— Mais oui, madame![48] — подтверждал он с видом искреннего энтузиазма. — C'est une spécialité[49].

— Bon[50], — отвечала она решительно. — Alors, une bouteille du Vouvray pour commencer…[51] Что скажут остальные, вы согласны, дети мои? — уточнила она, глядя по сторонам. Они согласно кивали.

— Bon… bon madame! — официант тоже энергично утвердительно кивал, записывая заказ. — Vous serez bien content avec le Vouvray… et puis?[52] — он вопросительно посмотрел на нее: вежливо и уважительно. — Pour manger?[53]

— Pour moi, le poisson, — сказала Элинор, — le filet de sole… n'est-ce pas… marguery?[54]

— Bon, bon, — с энтузиазмом одобрил официант и записал: «Un filet de sole — Marguery — pour madame»[55].

— Et pour monsieur?[56] — спросил он, вежливо поворачиваясь к Юджину.

— La même chose[57], — сказал доморощенный лингвист опрометчиво: и даже несмотря на то, что официант кивнул с энтузиазмом, и сказал:

— Bon. Bon — parfaitement![58], — и спокойно начал записывать, остальные начали смеяться над ним. Старвик с его бурлящим, клокочущим смехом, Элинор со своей веселой игривой улыбкой; и даже лицо Энн, вечно темное, с его угрюмой красотой, вдруг осветилось коротким и почти сердитым смехом, и она сказала:

— А ведь он не сказал еще свое второе коронное слово! Юджин, что же ты не скажешь официанту, чтобы он принес тебе маундиаунс, или как ты это говоришь?

Она иронично передразнила, как юноша произносил это слово.

— А что такого с mendiants? Насколько я помню, десерт из винных ягод, изюма и орехов, очень вкусный, — сказал он, хмуро глядя на Энн. — В чем была шутка?

— Ни в чем, — сказал Старвик, кипящий от смеха. — Очень вкусный десерт. На самом деле, знаешь ли, — сказал он серьезно. — Только мы вот все интересуемся, не хочешь ли ты выучить какое-нибудь другое слово по-французски и заказать что-нибудь еще…

— Я знаю много других слов, — возразил он сердито. — Только как, интересно, я смогу хоть когда-нибудь использовать их, если вы начинаете смеяться надо мной каждый раз, когда я открываю рот? Я не вижу, над чем тут так весело смеяться, — с обидой сказал он. — Эти французы, между прочим, понимают, что я хочу сказать, — продолжал он. — Ecoute, garçon, — умоляюще сказал он внимательному, улыбающемуся официанту. — Vous pouvez comprendre…[59]

— Каумпрандр… — издеваясь, передразнила Энн.

— Vous pouvez comprendre — ce-que-je-veux-dire?[60] — с трудом, но упорно договорил Юджин.

— Mais oui, monsieur! — воскликнул официант с безупречной ободряющей улыбкой. — Parfaitement. Vous parlez très bien. Vous êtes ici à Paris depuis longtemps?[61] — спросил он.

— Depuis six semaines[62], — ответил Юджин гордо.

Официант поднял руки и брови в красноречивом жесте, полном изумления и недоверия.

— Mais c'est merveilleux![63] — вскричал он, и, пока другие насмехались над Юджином, юноша сказал с горьким сарказмом:

— Не все ведь могут быть такими прекрасными опытными экспертами в французском, как вы; в конце концов, я не путешествовал столько, сколько вы, я никогда не имел таких возможностей. И даже если после шести недель моего пребывания здесь есть еще слова на французском, которых я не знаю… Тем