Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Дирижер кивнул с улыбкой, когда Старвик попросил его сыграть песню, вернулся, несколько секунд посовещался со своими музыкантами и, сам взяв в руки скрипку, начал играть. Пока играл оркестр, дирижер направился к их столику и, гибко покачиваясь с бесконечной пластичностью и грацией, которую, кажется, скрипка придает всем скрипачам, встал перед двумя женщинами, как будто предлагая эту плачущую, навязчиво скорбную и захватывающую музыку в дар, в знак восхищения их очарованием.

Элинор, выстукивая мелодию пальцами по скатерти, напевала себе под нос слова песенки беззаботно и рассеянно; Энн сидела тихо, полная темного, мрачного внимания; Старвик на другом конце стола отвернулся от своих спутников, вольно скрестил ноги… его румяное лицо покраснело от волнения, глаза неподвижно смотрели на музыкантов невидящим, чуть влажным взглядом.

Пока музыканты играли, приятное, румяное лицо Старвика исказилось гримасой безымянной тоски и недоумения, которую Юджин видел так много раз до этого и в которой можно было прочесть ощущение трагического поражения, разочарования, предчувствие надвигающейся беды.

Когда дирижер закончил и оркестр перестал играть мелодию, Старвик устало повернулся, лениво протянул руку через стол к Энн и, небрежно пошевелив пальцами в характерном жесте, тихо потребовал:

— Дай мне немного денег!

Она покраснела, открыла сумочку и угрюмо спросила:

— Сколько ты хочешь?

Усталое нетерпение Старвика было продемонстрировано более явно: он пошевелил расслабленными пальцами в какой-то приказной манере и, забулькав своим тихим смехом при виде ее угрюмого лица, зашептал, высмеивая ее «скупость»:

— Дай, дай, дай… Деньги, деньги, деньги… — сказал он, злорадно понизив голос, и снова разразился богатым, клокочущим смехом, глядя на нее.

Сильно покраснев, девушка бросила пачку банкнот на стол с почти злобной силой; он принял их вяло, отсчитал сверху 300 франков и передал их так же лениво дирижеру, который ответил поклоном, красноречиво демонстрирующим обожание, а затем, не сочтя нужным даже пересчитать их, Старвик небрежно сунул остаток купюр в карман.

— Энн! — укоризненно сказал он. — Я очень обижен!

Он помолчал, поток его клокочущего тихого смеха быстро нарастал, заливая его румяное лицо краской, и он продолжал, как и прежде, с притворной тяжестью укоризны, но при этом со смехом:

— Я надеялся, — его плечи слегка дрожали, — что к настоящему моменту тонкая сторона твоей натуры, — он снова задрожал от тайного веселья, — тонкая сторона твоей натуры будет готова раскрыть себя…

— Тонкая сторона моей натуры? Да будь она проклята! — сердито сказала Энн. — Нравится тебе это или нет, я думаю, что это недопустимо так швыряться деньгами, как ты! Триста франков для того лишь, чтобы музыкант сыграл эту проклятую песню! И ты уже делал то же самое раньше, по крайней мере, десяток раз! Боже, я устала слушать эту твою «Чили Бон Бон»! — горько заключила она. — Как бы я была рада, если бы эту чертову песню вообще никогда не написали!

— Энн! — снова мягкая насмешка озвученного упрека. — Вот как, значит, ты отплатила нам за все то, что мы сделали для тебя! Не то чтобы я злюсь, но я очень, очень обижен, — сказал он мягко. — Я действительно обижен, знаешь ли.

— Ах-х! — она сделала неожиданное раздраженное движение, как будто собиралась оттолкнуть от себя стол и встать, а потом сказала сердито, предупреждающе: — Знаешь что, смотри мне, Фрэнк, не начинай снова о том, как много вы сделали для меня. С меня хватит! — яростно сказала она. — С меня хватит! — она засмеялась, коротко и жестко, с сердитым раздражением и не смогла найти слов, чтобы продолжить.

Клокотание тихого смеха Старвика было ей ответом:

— Я знаю, — сказал он, и лицо его слегка покраснело, когда он говорил, — но, в конце концов, ты тоже немного несправедлива, Энн. — Его плечи дрожали, а румяное лицо покраснело от смеха. — Я думаю, что… — сказал он мягко и снова остановился, дрожа от тихого смеха, — я думаю, что это может быть кое-что, известное нам как влияние Бикон-Хилл. И в самом деле, — продолжал он искренне, глядя на нее серьезными глазами, — ты действительно должна изо всех сил пытаться изгнать это из себя!

— Ну, Фрэнк, — воскликнула Энн сердито, привстав из-за стола, — если ты снова начинаешь что-то насчет моей скупости… — Она снова резко села, а потом разразилась тирадой, полной горькой обиды: — Я не скупая, и вы все знаете это!.. Не то чтобы я против тратить деньги или давать их тебе, когда они у меня есть… Но только я думаю, что все должны пытаться внести свою долю… Если ты думаешь, что это моя новоанглийская скупость, и больше ничего, ты можешь сколько угодно так думать… Но я всегда придерживалась такого мнения, и так всегда будет!.. Скупость! — бормотала она. — О, нет, я не такая! Я просто устала все время быть дойной коровой… Мне кажется, остальные тоже должны участвовать в оплате счетов, хотя бы иногда!

— Да ничего подобного! — вскричал Старвик голосом, полным изумленного протеста. — Я не вижу ни малейшей разницы в том, кто платит, — продолжал он мягко. — В конце концов, Энн, мы же не четыре старые девы из Бостона, запланировавшие грандиозное путешествие и заносящие каждый цент, который мы тратим, в общий гроссбух! — заявил он саркастически. — Это совершенно не тот случай. Когда четыре человека знают друг друга так, как мы, последняя вещь в мире, которой следует придавать значение, — это деньги. То, что принадлежит одному, принадлежит всем. Действительно, — продолжал он несколько нетерпеливо, — я думаю, что ты тоже понимаешь это. И мне весьма удивительно видеть, что такой человек, как ты, имеет столь приземленный, жадный взгляд на деньги. Я и не думал, что для тебя есть какая-то разница. Ты действительно должна избавиться от подобных взглядов, Энн, — тихо сказал он. — О, ты действительно должна. Потому что ты великий человек, это так на самом деле, знаешь ли!

Она покраснела, а затем пробормотала хмуро:

— А! Великий человек! К черту все! Я слышала все это раньше! Ты не сможешь меня так переубедить!

— Но ты же такая! — сказал он серьезно и настойчиво. — Ты такой великий человек. И именно это делает всю ситуацию такой жалкой!

Она снова покраснела и потом некоторое время сидела, уставившись в стол в угрюмом смущении.

— И, Энн, — продолжал Старвик мягко, начиная смеяться снова своим клокочущим злым смехом, — ты действительно очень красивая в этом красном платье, — его томный манерный голос задрожал, — и очень соблазнительная… и очень… — плечи и лицо его дрожали, когда он говорил, — ты на самом деле довольно соблазнительная, — сказал он с чувственным удовольствием и вдруг поперхнулся