Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

чтобы обозначать место… Идеально, чтобы написать на письме, и письмо дойдет до адресата… Я предполагаю, это именно то, для чего придумывают названия. Ну вот, типа, Геттисбург: наверное, человек по имени Геттис имел дом или ферму, и поэтому они назвали город в честь него… А твоя мать? Как называется то место, откуда она родом?

— Это было место, называемое округ Янси.

— Есть такое, — опять сказал Старвик, — а название города?

— Там не было никакого города, Фрэнк. Это была просто маленькая деревня на перекрестке под названием Плющевы Развилки.

— О, нет! — легкий бостонский акцент Элинор, ее голос, полный изумленного веселья, продолжал жизнерадостно звенеть. — Это же не может быть правдой! Вы двое, ну скажите же, что не может!

— Да ничего подобного! — возразил Старвик тоном мягкого, но серьезного несогласия. — Еще как может. Плющевы Развилки, это же вовсе не плохо. Это действительно удивительно хорошее название, если сравнивать с большинством других. Оно даже имеет, — он сделал паузу, как будто внимательно смакуя слово, — некое качество, некую оригинальность… Но Янси, — он снова остановился, в его груди внезапно поднялся, прорываясь наружу, клокочущий хохот, и на мгновение его приятное румяное лицо запылало от смеха, — Я-а-анси! — с нарочитой злобой он произнес это слово грубым, деревенским тоном. — Боже! Как это ужасно! — откровенно сказал он, обращаясь к собеседнику. — Как грубо! Как глупо! Как банально!.. А какие еще названия есть там, откуда ты родом, Джин? — продолжал он, успокоившись, после короткой паузы. — Я уверен, что ты еще не раскрыл нам всего, — сказал он. — Там должны быть и другие такие же прекрасные, как Я-а-анси!

— Ну, да, — сказал Юджин, широко улыбаясь, — у нас есть хорошие названия: вот, скажем, Сэнди Муш, Лысина Хупера и Маленькая Мамалыга. Еще у нас есть такие названия, как Бивердам, и Бальзам, и Скала Дымоход, Крэгги, Писга или Крыса. У нас есть такие названия, как Старый Форт, Гикори и Брайсон-Сити; у нас есть Клингманс-Доум и Маленькая Швейцария; у нас есть Крашеная Скала, Гора Салюда и Ущелье Сковородки…

— Прекрати! — закричала Элинор, зажимая уши пальцами с нарочито потрясенным видом. — Ущелье Сковородки! О, но ведь это ужасно!

— Да это просто идеально! — спокойно ответил Старвик. — Вся суть места в этом названии. А еще в великом и благородном штате, откуда я родом, — нотки усталой горечи в его голосе обозначились ярче, — там, где вздымаются высокие горы и глубокие ущелья, у нас есть Кеокук, Каир и Пеория! — Юноша сделал паузу, его печальные глаза застыли, глядя серьезно и задумчиво, на мгновение его приятное румяное лицо исказила звериная гримаса боли и растерянности.

Когда он снова заговорил, его голос был усталым, тихим и полным горечи презрения.

— Я родился, — сказал он, — в большом и благородном городе Блумингтон, но, — дикая ирония в его голосе стала ярче, — в очень нежном возрасте я переехал в Молин. И теперь, слава богу, я нахожусь в Париже, — он снова немного помолчал, а затем продолжил тихим и почти безжизненным тоном: — Париж, Дижон, Прованс, Арис… Янси, Мельница Брандта, Блумингтон, — он повернулся и спокойно посмотрел на другого юношу. — Юджин, ты же видишь, что я имею в виду, не так ли? Все очевидно.

— Ну да, — ответил юноша, — полагаю, вы все правы.

LXXVIII

Они сидели за столом в одном из ночных заведений Монмартра. Место было тесное и жаркое, полное позолоты и блеска, тяжелое от этого особого нездорового соблазнительного аромата ночи, который исходит от парфюмерии, вина, коньяка и эротического отравления ночного злачного места. Все там было чрезмерно ярко, все было залито золотым сияющим светом, который производил со всем, чего он касался: с позолотой, мишурой, скатертями, натуральными цветами кожи и одежды людей, лицами мужчин и плотью женщин — некие злобные, но странно захватывающие преобразования.

Оркестр только что закончил играть произведение, которое все в Париже пели в этом году. Это была веселая звенящая песенка, которую сделала знаменитой певичка по имени Мистингетта: она называлась «Са, c'est Paris»[70] и слышалась буквально отовсюду. Одинокие путники насвистывали ее, когда шли домой поздно ночью по тихим улочкам Латинского квартала; ее напевали таксисты, официанты и женщина в кафе. Ее играли постоянно в аранжировке для флейт и скрипок танцевальные оркестры в ночных клубах Монмартра и Монпарнаса. А в переливающихся ритмах аккордеона ее можно было услышать и в больших танцевальных залах, таких как «Дансинг Булье», и в маленьких барах, забегаловках, кафе, борделях и дансингах в отвратительных переулках возле рынков и близ Севастопольского бульвара.

Несмотря на все веселые звенящие переливы, эта мелодия была своего рода напоминанием о печали и смерти. Это была одна из тех песен, которые, кажется, вызывают идеально — и невозможно понять, почему — в памяти все цвета, жизнь и ароматы места и времени, как ничто другое на земле не может этого сделать. Юджина эта песня потом долго преследовала, вызывая в памяти воспоминания о Париже и его жизни в тот год, воспоминания о Старвике, Элинор и Энн.

Песня олицетворяла для него смертельный исход чего-то бесценного, безвозвратно утерянного, полного горькой радости и страдания. Так мы можем чувствовать себя в двадцать четыре года, когда понимание краткости человеческой жизни впервые приходит к нам, когда мы впервые познаем разорение и поражение, когда мы впервые понимаем то, чего никогда не знали раньше: что для нас, как и для любого другого живого человека, все проходит, все потеряно, все тает в наших руках, как дым; когда мы понимаем, что любой момент красоты несет в себе семена своей собственной мгновенной смерти, что любовь уходит за мгновение до того, как нам кажется, что мы обладаем ей, что молодость проходит, прежде чем мы толком успеваем ее познать, и что, как и любой другой человек, мы должны стареть и умереть.

Оркестр закончил играть эту мелодию, и танцоры засобирались к своим столикам с отполированного сотнями ног маленького танцпола; в этот момент Старвик позвал дирижера оркестра к своему столику и попросил его сыграть одну любимую песню. Это было произведение под названием «Мой Чили Бон Бон»; оно не было новым, Старвик впервые услышал его несколько лет назад в Бостоне, но, как и предыдущая, эта мелодия была беременна скорбной предрешенностью места и времени; в ее гротескных словах и навязчивой мелодии было ощущение чего-то безвозвратного, полной капитуляции и преднамеренной потери, сознание обреченности. Две мелодии вместе полностью иллюстрировали всю суть этого года жизни этих четырех людей: для Старвика на самом деле «Чили Бон Бон» идеально выражала полную