Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

от смеха. Когда он взял себя в руки, то повернулся с еще красным от смеха лицом к Юджину и искренне заключил: — Это просто удивительно! Она на самом деле такая, знаешь ли! Она великолепно красивая!

— Фрэнк! — она смотрела на него пару секунд с выражением недоумения и раздражения на лице. Затем вдруг рассмеялась своим коротким, злым смехом и воскликнула с сарказмом: — Боже! По-моему, я плачу слишком высокую цену за комплименты, тебе так не кажется?

Но этот смех, короткий и злой, как бы то ни было, заставил засиять (как и всегда) ее темную и благородную красоту. Лицо девушки мгновенно преобразилось, с него исчезло его обычно тяжелое и угрюмое выражение. Щечки, которые в состоянии покоя были бледными и слегка обвисали, как у слишком полного ребенка, сейчас округлились и налились розовым румянцем; сладкий алый рот и белые зубки озарились прекрасной сияющей улыбкой. Только теперь Юджин заметил: ее серые глаза, когда она смотрела на Старвика, больше не были суровыми и сердитыми, они были затуманенными, с поволокой, и светились бездонной нежностью.

— Ты и вправду такая, — заключил Старвик спокойно, серьезно; его приятное лицо все еще было покрыто румянцем от смеха. — Ты одно из самых великолепных и самых красивых созданий, которые когда-либо жили на земле.

То, что он сказал, было чистой правдой. Красота девушки в ту ночь была почти невероятной. Она надела новое вечернее платье, которое было пошито для нее известным модельером. Платье было потрясающего красного цвета, оно окутывало ее воздушной легкостью полупрозрачной органзы; ни одно другое платье в мире не смогло бы так идеально подойти к ее темной красоте или так хорошо подчеркнуть благородные пропорции ее фигуры. Ее волосы — черные, пышные, вкусно пахнущие — были просто расчесаны на прямой пробор; Юджин заметил, что в них уже есть несколько седых прядей. Ее обычно угрюмое, по-детски округлое лицо вдруг засияло внезапной сладостью ее счастливой улыбки, отражая достоинство великодушного и честного характера.

И во всех других отношениях Энн воплощала этот странный и прекрасный союз деликатности и величия, ребенка и женщины. Кисти ее рук были длинными, смуглыми, узкими, с вытянутыми тонкими пальчиками, с маленькими и хрупкими косточками, как у птицы, но в то же время это были сильные, приятные, умелые руки. Обнаженные предплечья были упругими и нежными, как у молоденькой девушки, но Юджин видел, что ее груди не круглые и крепкие, а тяжелые, слегка обвисшие, как у взрослой женщины. Когда она встала, чтобы потанцевать со Старвиком, то оказалась выше его на голову; и все же, сияющая радостью и счастьем, которых она никогда не знала раньше, она будто плыла в руках своего партнера. Юджин представил ее амазонкой с тяжелыми бедрами, крупными руками и ногами, большими грудями, но притом остающейся существом очаровательным, нежным и сочным, как ребенок.

Они великолепно танцевали вместе: в знак уважения к Старвику оркестр снова сыграл «Чили Бон Бон»; когда они вернулись к столу, румяное лицо Старвика еще больше покраснело от эмоций, которые эта песня всегда вызывала в нем, его глаза были мокрыми от слез; высоким, страстным, почти женственным голосом он вскричал, обращаясь к Юджину:

— Господи! Разве это не великая песня! Разве она не великолепна! Это одна из самых великих песен в мире; я серьезно, знаешь ли! В ней такое же качество великого примитивного, как у примитивного Аполлона или Мадонны Чимабуэ в Лувре! Господи! — продолжал он кричать высоким женственным голосом. — Там же вся суть, вся, на самом деле! Я думаю, что это самая великая песня из когда-либо написанных!

Он налил шампанского, холодного и игристого, и выпил жадно, с мокрыми от слез глазами; лицо его пылало от глубины переживаний.

LXXIX

В тусклом сером свете короткого, быстро убывающего зимнего дня двое молодых людей выходили из музея, чтобы провести остаток дня до момента их назначенной встречи с дамами в распитии напитков и беседах в одном из неисчислимых соблазнительных кафе волшебного города. Выйдя из Лувра, они поймали такси и быстро понеслись по одному из мостов Сены, по узким улочкам Латинского квартала и в конце концов остановились и вышли перед кафе «Closerie de Lilas», что переводилось как «Сиреневый дворик», где они должны были позже встретить женщин.

До вечера они сидели в холодном зимнем воздухе террасы, согретые спиртным, в спорах и беседах, наслаждаясь весельем жизни и голосами людей вокруг них, празднеством жизни, которая вечно текла по улице перед ними. Все это бесценное, редкое и дорогостоящее удовольствие, появившееся как впечатление от жизни, наблюдаемой из-за столика в кафе, казалось невероятным и волшебным для этих двух молодых американцев. Скучно-серый воздух, холодный и зимний и в то же время томный и расслабляющий, наполнил их ощущением какого-то мощного, странного и нечеловеческого волнения, которое надвигалось на них.

И яркое веселье цветов, постоянные вспышки, игра жизни рядом с ними на тротуарах, запах и мощное, сладкое, отравляющее действие коньяка наполняли их ощущением мира, предающегося удовольствиям без ограничений и без стыда. Все эти составляющие, вместе с особым, несравненным коктейлем запахов — одновременно порочным и чувственным, деликатным и непристойным, — который выделяется из самой сути парижской жизни, — запахов, которые невозможно точно определить, но среди которых в спертом зимнем воздухе можно выделить ароматы дорогих духов, букеты вина, пива, коньяка, едкие ностальгические испарения французского табака, жареных каштанов, черного французского кофе, таинственных напитков, сотен ярких и пьянящих цветов и роскошной пахучей плоти женщин — мгновенно поразил двух молодых людей сладостной атмосферой этого странного и увлекательного мира.

Но, несмотря на всю магию этого пейзажа, всю уверенность и безопасность, которую присутствие Старвика всегда давало ему, призрак старых беспокойных сомнений, боль старого голода снова заворочались в душе Юджина. Почему он здесь сейчас? Зачем он приехал? Отсутствие цели в этой жизни, дремотная лень этого существования, в котором никто не работал, в котором они постоянно сидели в кафе, ели, пили, разговаривали и переходили, чтобы посидеть за другими столиками, в других кафе, и, прежде всего, странные скучные лица французов, чуждая и незнакомая жизнь этого магического города, которая была настолько соблазнительной, но настолько неизменно чужой по отношению ко всему, что он когда-либо знал, — все это теперь легло необъяснимым грузом, камнем на его беспокойный дух, вновь возродило старые чувства обнаженной бездомности, подняло в нем безымянное чувство стыда и вины, которое американец, похоже, всегда начинает ощущать в жизни, полной только праздности и развлечений, которое является частью самой химии американской крови и