Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

— например, в Лувр, — но тебе больше не нравятся картины, потому что ты мучаешь свой мозг и истощаешь всю свою энергию в глупой попытке увидеть и запомнить их все. Тебе больше не нравится бродить в толпе: ты выходишь на улицы Парижа или сидишь здесь, в этом переполненном кафе, и, вместо того чтобы насладиться всей этой веселостью жизни вокруг, ты мучаешь себя мыслью, что не знаешь никого из этих людей, что ты ничего не знаешь об их жизни, что четыре миллиона человек проживают здесь, в Париже, а ты не знаком и с десятком… Ах, Юджин, Юджин, — сказал он печально, — эта мания в тебе все хуже и хуже; если ты не справишься с ней, это заболевание когда-нибудь сведет тебя с ума, уничтожит тебя!

— И все же, Фрэнк, многие люди на земле имеют такое же заболевание. Из-за этого, для того чтобы получить знания, доктор Фауст продал душу дьяволу!

— Увы, — парировал Старвик, — нам с тобой сделка с дьяволом точно не светит.

Через некоторое время он продолжал спокойно, как и раньше:

— И ты думаешь, что действительно получишь некую мудрость, если прочитаешь миллион книг? Думаешь, что узнаешь больше о жизни, если познакомишься с миллионом людей? Как ты думаешь, ты получишь больше удовольствия от тысячи женщин, чем от двух или трех? Больше радости, если побываешь в ста странах, а не в пяти-шести? И, наконец, как ты думаешь, ты получишь больше счастья от жизни, делая свою работу, чем от жизни, в которой ты ничего не будешь делать? Боже мой, Юджин! — голос у Старвика был усталый, пронизанный покорным смертельным отчаянием, капитуляцией, которая развратила его собственную жизнь. — Ты все еще чувствуешь, что это важно — делать свою работу, как ты это называешь? Неужели это имеет значение — делаешь ты что-нибудь или нет? Ты хочешь вести жизнь художника, делать работу художника, создавать из материала, который используют художники, но будет ли важно, в конце концов, сделаешь ты что-нибудь или ничего?

— Раньше ты считал по-другому, Фрэнк.

— Ну да, — сказал Старвик устало, — было время, когда я считал по-другому. Было время, когда я чувствовал, что жизнь художника — это лучшая жизнь на земле, единственная жизнь, которую я вообще хотел бы вести!

— А теперь?

— Теперь — ничего… ничего, — он говорил так тихо, что слова были едва слышны. — Это уже не имеет значения… Я иду в Лувр, смотрю и вижу колоссальные горы барахла: туда-сюда, бесконечные коридоры, увешанные тупыми бесполезными работами тысяч мертвых людей, которые когда-то чувствовали и думали, как я, что они должны создать, выразить образы своей души, что искусство в жизни художника единственное, что имеет значение. Теперь они мертвы, их унылые тоскливые работы никому не нужны, они всего лишь своего рода бесполезные реликвии их агонии на этом гигантском складе бесполезного искусства. Представь себе, во всем Лувре есть только три картины, насчет которых я жалею, что не я их нарисовал, но при этом я знаю, что у меня не хватит таланта нарисовать никакую из них. Я думал, что хотел бы писать пьесы, но теперь я чувствую то же самое по поводу литературы; во всех тысячах пьес, которые я прочитал или видел, я сомневаюсь, что найдется десяток, которые я хотел бы написать, и при этом я знаю, что не смог бы написать ни одной из них… Что это значит? Почему вы мучаете свой дух и исчерпываете свой ум в этих отчаянных усилиях, этих бесполезных желаниях добавить еще одну книгу или пьесу в горы книг и пьес, которые уже были написаны? Почему мы должны страдать и разбивать наши сердца, чтобы добавить что-нибудь свое к этим огромным кучам тупой, банальной, ну или, как максимум, приличной работы, уже проделанной кем-то другим?

Он еще немного помолчал, потом его румяное лицо от волнения еще больше покраснело, и он сказал высоким, страстным голосом:

— Самое великое, на самом деле бесценное, то, за что мы готовы отдать свою жизнь, — оно же и такое невозможное, такое совершенно, ужасно невозможное! И если мы не можем сделать лучше, то зачем вообще что-то делать?

На мгновение к его собеседнику возвратилось воспоминание о залитой лунным светом улице Кембриджа той ночью, когда Старвик, упившись вином и щедрым, взбалмошным энтузиазмом юности, повернулся к нему и громким голосом, который зазвенел на всю спящую улицу, назвал его великим поэтом. И он вспомнил, как его собственное сердце горячо забилось с надеждой и радостью, когда он услышал эти гордые и глупые слова, и как он схватил Старвика за руку и, сжав ее жесткой мальчишеской хваткой, со страстной убежденностью ответил Фрэнку тем, во что он верил в тот момент со всем пылом своего сердца, что сам Старвик был величайшим человеком своего времени и поколения.

И, вспоминая теперь двух пьяных и счастливых мальчишек, которые там, на залитой лунным светом улице, говорили друг с другом, даря друг другу всю свою преданность и веру… он вдруг захотел спросить Фрэнка, действительно ли эта усталая покорность, смирение, поражение, — то, что теперь окрасило всю его жизнь, — были лучше, чем гордые и глупые мысли того мальчика.

Но он ничего не сказал, и после минутного молчания Старвик посмотрел на часы и подозвал официанта, заявив, что уже подходит время для встречи с двумя женщинами в кафе на Монпарнасе. Так что они оплатили счет и ушли, но то, что Фрэнк сказал Юджину в тот день, потом жило в его памяти все последующие годы. Ибо в словах Фрэнка подразумевалась и вся та покорность, отчаяние, растущая инерция и апатия, которые сковали собственную волю Юджина.

LXXX

Отношения между этими четырьмя людьми теперь были напряжены, натянуты до предела. Целый месяц разврата собрал с них свою суровую дань. Их измученные тела и изношенные нервы молили об отдыхе, о некотором времени целебного покоя, чтобы хоть немного восстановить почти полностью утраченную энергию. Но, как существа, безнадежно зависимые от некоего наркотика, они не могли разорвать узы тирании удовольствия, которые держали их. Старвик, казалось, был полностью порабощен бессмысленными и яростными, неистовыми поисками новых ощущений, безнадежной погоней за счастьем, исполнением желаний, которого они так и не обрели. Он, казалось, был не в состоянии или не желал разорвать злые чары. Скорее, как будто какой-то ядовитый голод питался его телом и жизненной силой — голод, который, сколько бы ни питался, постоянно лишь возрастал, который нельзя было утолить ничем. Злая инертность его воли, уродливое бесстрастие