Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Наконец они вошли в студию Старвика: Юджин увидел большую комнату с наклонной крышей из серого стекла. Вдоль стен стояли картины, конечности и фрагменты незаконченных скульптур, несколько стульев и столов, а также диван-кровать. В глубине была антресоль и ведущая наверх лестница: там тоже было нечто вроде кушетки, и Старвик сказал Юджину, что он может поспать там.

Оба молодых человека уже шатались от усталости и ночного разврата: в холодном сером свете жизнь казалась черной и уродливой; они были утомлены, и им было стыдно за себя. Старвик лег на диван и заснул; Юджин поднялся на антресоль, снял одежду, скомкал ее в кучу и погрузился в глубокий наркотический сон — последствие пьянства и истощения.

Он проспал до полудня и был разбужен звуком шагов внизу, хлопаньем открывающейся и закрывающейся двери; и вдруг раздался женский голос, беззаботный, веселый, но притом властный и проницательный:

— Дорогой, мы вернулись! Добро пожаловать в наш город снова! С Новым годом! — она продолжила более спокойно, с ноткой нежной интимности: — Как твои дела?

Он услышал тихий голос Старвика, который ей отвечал, а потом низкий, отрывистый и несколько угрюмый голос другой женщины. Старвик сонно позвал Юджина, сказав ему, чтобы тот немедленно одевался и спускался вниз: когда он спустился, его уже ждали Старвик и две дамы.

Та, которой принадлежал легкий, веселый, но решительный голос, разбудивший Юджина, приветствовала его тепло и радушно, и он сразу почувствовал себя как дома. Она казалась старшей из двух, и все-таки в их возрасте не было такой уж большой разницы.

Другая женщина пожала ему руку довольно сухо и пробормотала несколько слов приветствия. Она была из тех девушек, которых можно назвать типичными обитательницами Новой Англии: крупной и темноволосой; она носила темную, серую одежду, которая выглядела как будто заржавленной; ее лицо почти все время сохраняло угрюмое, тяжелое выражение. В то время как Старвик и другая молодая мадам, чье имя было Элинор, весело болтали, темноволосая девушка сидела угрюмо и неловко в кресле и не говорила ни слова. Один или два раза они пытались заговорить с ней, но она обходилась короткими ответами, несколькими сухими угрюмыми словами и отрывистым сердитым смехом, который заканчивался, едва успев начаться, оставляя выражение ее лица снова столь же тяжелым и угрюмым.

Но в ту редкую секунду, когда она смеялась, Юджин заметил, что ее губки прелестные и алые, зубы красивые и очень белые, и на мгновение угрюмое лицо девушки осветилось лучистым нежным очарованием. Он слышал, как Фрэнк назвал ее Энн. Старвику, казалось, нравилось дразнить ее, и, когда он говорил с ней, коварный смешок прорывался в его голосе. Он обратился к Юджину (его приятное лицо покраснело от удовольствия, и коварный (мешок снова клокотал в горле) и сказал:

— Она очень красивая. Так сразу никогда и не подумаешь, но это действительно так, знаешь ли.

Энн пробормотала что-то отрывистое и сердитое, ее личико вспыхнуло, она рассмеялась коротким резким смехом, полным гнева и раздражения. Но даже этот смех оживил ее лицо такой сияющей прелестью, что Юджин увидел: то, что сказал Старвик, было правдой.

LXXVII

Его жизнь была поистине прекрасной в этом году. Он жил в маленькой гостинице на Рю-де-Бу-Арт. Он снял там очень хороший номер, который стоил ему двенадцать франков в день. Это был не просто хороший отель: это было то самое место, где умер Оскар Уайльд. Когда кто-нибудь хотел увидеть знаменитый «смертельный номер», он просил, нельзя ли посмотреть на «La Chambre monsieur Ваальда», и владелец гостиницы, господин Гели, или одна из его пышечек-дочерей охотно показывали комнату.

В девять утра приходила горничная с шоколадом или кофе, хлебом, джемом и маслом — все было включено в стоимость номера. Она ставила поднос с едой на небольшой шкафчик рядом с его кроватью, где была дверца, а внутри ночной горшок. После того как она выходила, он вставал и переносил еду на столик, после чего наслаждался напитком и бутербродами. Потом он обычно возвращался в постель и спал до полудня, а иногда и позже, но в час дня Старвик и две его спутницы приходили, чтобы пообедать с ним. Если они не приходили, то обычно посылали ему пневматическую почту с уведомлением, где он может встретиться с ними. Они ходили во множество разных заведений, но везде кухня была очень хороша. Иногда они пневматической почтой приглашали его встретиться с ними в ресторане «Купол» или в «Ротонде». Когда он добирался туда, они сидели за столом на террасе, уже очень веселые и нетрезвые. Перед Старвиком на столе стояла стопка блюдечек. На каждом блюдце цифра: 3,50, или 5,00, или 6,00, или 7,50 франка, в зависимости от того, что он пил.

Обычно это был коньяк, но иногда Старвик приветствовал его булькающим смехом и спрашивал своим чувственным и сладострастным голосом что-нибудь вроде:

— Ты когда-нибудь пил Амер пикон[42]?

— Нет, — говорил Юджин.

— Ну, — говорил Старвик, — тогда ты просто обязан попробовать его. Ты действительно просто обязан, знаешь ли!

Мягкий булькающий смех снова вырывался из его горла, и Элинор, глядя на него с нежностью, улыбаясь, увещевала его:

— Фрэнсис! Ты идиот! Оставь ребенка в покое!

Потом они шли обедать. Иногда они посещали заведение, называемое «Генриетта», которое было знакомо Элинор еще с тех пор, когда она была водителем санитарного автомобиля во время войны. Часто они опять переходили реку и обедали «У Прюнье», «У Вебера», в «Кафе Режанс», «У Фуке», или в заведении, что было на полпути вверх по склону на Монмартре, на Пляс-де-Мартир. Заведение называлось «Экревисс», вероятно, из-за небольших моллюсков, которые продавались там и которые были фирменным блюдом кафе. Это было восхитительное место: они всегда ели на террасе, где могли видеть все, что происходит в скверике, и Элинор, которая посещала это кафе уже в течение многих лет, как-то сказала, как прекрасно здесь будет весной.

Зачастую они обедали в маленьких кафе, не очень дорогих и малоизвестных, но о которых знала Элинор. Она знала все обо всем: похоже, в Париже не было ничего, о чем ей бы было неизвестно. Элинор всегда говорила с местными: она сыпала французскими словами, болтая свободно, как парижанка (или, во всяком случае, как уроженка Бостона, которая превосходно говорит по-французски) — речь бойко отскакивала у нее