Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

пока он просто стоял там, редкость и уникальность его личности была очевидна, как никогда раньше. Люди стекались из музея вниз по ступенькам мимо него — поскольку уже близился час закрытия, — и, проходя мимо, все они выглядели особенно банальными, потрепанными и кошмарно прозаическими по сравнению с ним.

Среднего возраста парижский обыватель — пухлый, румяный мужчина, в одежде черной, жесткой, некрасивой и плохо скроенной, какую обычно и носили французы среднего класса, — быстро прошел мимо с женой, дочерью и сыном. Мужчина почти бежал, подгоняемый той непрекращающейся, горячей, сладкой энергией, которая движет человечество и которая, с ее однообразным повторением клятв, восклицаний, отказов, утверждений и уточнений, щедро рассыпаемых каждую минуту по случаю даже самых тривиальных эпизодов жизни, становится еще более мрачной и нудной, чем самая банальная рутина. По сравнению со Старвиком он был такой толстый, скучный, расплывшийся в своей неуклюжей бесформенности, и его жена имела тот же банальный, темный, расплывшийся вид.

Следом по ступенькам спускался американец, тоже с женой: он был опрятно одет в уродливый светло-серый костюм (подобные носят так много американцев), и его жена была столь же опрятно одета в нудном и каком-то металлическом стиле Типичного Американского Гардероба. Они имели неприкрытый, неумелый и неловкий вид туристов: все в них казалось беспокойным и чуждым этому пейзажу, даже свежему воздуху и мягким густым небесам над ними. Когда они спустились по ступенькам, то остановились на мгновение с озабоченным и нерешительным выражением; мужчина вытащил часы и посмотрел на них: лицо у него было худое, с выдающейся челюстью. Потом он сказал, говоря в нос:

— Ну, мы сказали им, что будем в четыре тридцать. Сейчас как раз около того.

Все эти люди, молодые и старые, французы, американцы или любой другой национальности, выглядели так кошмарно, скучно, банально и были так суетливо неуместны по сравнению со Старвиком! После шока минутного ошеломленного удивления и всплеска невозможной радости Юджин побежал к нему с криком:

— Фрэнк!

Старвик повернулся с испуганным выражением на лице, а через секунду двое молодых людей уже судорожно пожимали друг другу руки, почти обнимали друг друга, в волнении изливали друг на друга сразу целые потоки слов, которые никто из них не мог расслышать. Наконец, когда они чуть успокоились, Юджин заговорил:

— Но где, черт возьми, ты был, Фрэнк? Я же писал тебе два раза: неужели ты не получил ни одного из моих писем? Что с тобой случилось? Где ты был? Ты поехал на юг Франции, чтобы провести время с Иганом, как и хотел?

— В точку, — сказал Старвик, его голос остался таким же странно манерным, неземным, как и всегда, только теперь еще более загадочным и скрытным, чем когда-либо прежде. — В точку, я был там.

— Но почему? — начал юноша. — Почему ты… — он остановился, глядя на Старвика озадаченным взглядом. — Да что произошло, Фрэнк?

Всего лишь несколькими тихими и ни к чему не обязывающими словами Старвику прекрасно удалось передать особое чувство печали и трагедии — горя настолько огромного, что он не мог о нем говорить, боли настолько глубокой, что ее невозможно было выразить. Вся его личность была таинственным образом пронизана этой тихой, безмолвной и непередаваемой печалью; он посмотрел на друга глазами Лазаря, воскресшего из гроба, и этот взгляд сказал Юджину более красноречиво, чем любые слова, что теперь Старвик знал и понимал вещи, которые никакой другой смертный человек никогда не сможет знать или понимать.

— Я бы предпочел не говорить об этом, — сказал он очень тихо, и из этих слов Юджин сделал вывод, что какое-то трагическое и невыразимое событие теперь безвозвратно отделило Старвика от Игана — хотя, что это может быть за событие, как он понял, Старвик не хотел говорить.

Однако уже через мгновение Старвик в своей привычной располагающей манере спрашивал небрежным тоном, почти не двигая губами:

— Смотри! Какие у тебя планы? Есть ли у тебя какое-то место, куда тебе надо срочно идти сейчас?

— Нет. Я, вообще-то, как раз собирался идти в музей. Но полагаю, уже слишком поздно, так или иначе.

Тут, в самом деле, они услышали звон колоколов в музее и голоса охранников, нетерпеливо кричащих;

— On ferme! On ferme, messieurs![39]

И из музея полился людской поток.

— В точку, — сказал Старвик. — Они сейчас закрываются. Кроме того, — добавил он устало, — не думаю, что этот музей так уж важен для тебя, в любом случае… Господи! — вскричал он вдруг, высоким, почти женственным голосом, со страстной убежденностью. — Что за мусор! Горы и океаны мусора! Как ужасно! — воскликнул он страстно своим странным неземным голосом. — Так невероятно, невозможно ужасно. В этом музее есть только три вещи, которые стоит увидеть, но они, — его голос снова поднялся в страстном волнении, — они несказанно красивы, Юджин! Боже мой! — еще раз воскликнул он. — Как они прекрасны! Как совершенно, невероятно восхитительны!

Потом вдруг, снова переходя на свой обычный тихий небрежный тон, Старвик сказал:

— Ты просто обязан приехать сюда со мной через некоторое время. Я покажу их тебе… Подумай, — снова сказал он небрежным тоном. — А не хочешь ли ты пойти со мной в «Режанс» и выпить?

Вся земля, казалось, сразу ожила. Теперь, когда Старвик был здесь, этот незнакомый мир, в чьих объятиях инопланетной жизни он боролся как утопающий, стал в одно мгновение замечательным и прекрасным. Ощущение онемения, безымянного ужаса, одиночества и отсутствия корней, невыносимой больной тоски бездомности, небезопасности, неуверенности и тоски по дому, — все, с чем Юджин боролся с момента приезда и Париж, чего он стыдился и в чем боялся признаться, теперь мгновенно было изгнано.

Даже странные темные лица французов, которые потоком текли мимо, больше не казались чужими, а были очень даже дружелюбными; и влажный томный воздух, мягкая толстая серость неба, которое, казалось, давило на его обнаженные нервы, проникало в его бездомную душу как осязаемое, вязкое вещество немого ужаса и отчаяния. Теперь лица окружающих были пропитаны всеми жизненными энергиями жизни, отравлены невыразимой, безымянной, бесконечно странной и разнообразной радостью.

Когда они прошли через обширный двор Лувра в огромную арку навстречу сиянию и уличному движению, колоссальный движущийся шум таинственного города оглушил Юджина и наполнил его внутренности экстатическим предчувствием неизвестных, гламурных, соблазнительных удовольствий. Даже маленькие такси, проносившиеся мимо со скоростью и жужжанием осы через все громадное пространство Лувра и через отдающиеся эхом арки, теперь вносили вклад в это ощущение азарта, роскоши и радости. Пронзительные, раздражающие автомобильные сигналы постоянно звучали во влажном воздухе, и сердце Юджина наполнилось мыслями о Новом годе: уже весь город,