Ева-пенетратор, или Оживители и умертвители - Александр Давидович Бренер

Тигры Ричарда Бротигана

Согласно Ричарду Бротигану, тигры когда-то разговаривали на том же языке, что и люди:

– Рррррррррррыыыыыыыы!

И думали примерно такие же мысли:

– Яяяяяяяяяяяяааа!

Но во всём остальном они оставались тиграми и ничего не могли с этим поделать.

Они хотели есть сырое мясо, а не блины или клубнику.

И что же?

Люди стали умерщвлять тигров.

Они это делали из страха, уныния или злобы, а также для вящей забавы.

Тигры тоже нападали на людей, конечно.

Но люди умерщвляли тигров лучше.

У людей для умерщвления были специальные инструменты, а у тигров только зубы да когти.

Поэтому многие тигры уже убиты, а остальные сидят в зоопарках.

И поскольку они всё-таки не люди, тигры в своих клетках не плачут.

Но они постоянно лакают воду: мня-мня-мня-мня…

Варька, яйца болят!

Каждый день болят яйца.

Вероятно, у меня рак – мерзкий умертвитель.

Он сидит во мне уже два года.

Когда-то в Берлине во время соития с Варькой у меня произошёл выброс спермы с кровью.

И я испытал боль, от которой поперхнулся.

А потом мои яйца покраснели и стали горячими, словно их варил в кипятке Джугашвили – полакомиться ими на завтрак.

Такое вот дело: сухая, воспалённая, ноющая мошонка.

Яйца трутся о трусы и нагоняют на меня трусливую немочь.

Иногда я чувствую покалывание, иногда ломоту, иногда тяжесть, иногда головокружение, иногда невралгию, иногда сильный удар, иногда мигрень, иногда сухоту, иногда отчаяние, иногда жалость.

К врачам я, разумеется, не собираюсь.

Про современных врачей всё сказал Иван Иллич.

Он считал, что они в своей медицинской корпорации сами плодят болезни.

Врачи – аппарат поддержания людского воя.

Человечество зажато у врачей в челюстях – между клыками и коренными зубами.

Цивилизация – пирожное, тающее во рту у нынешней фармакопеи.

Так примерно говорил Иван Иллич – и я ему верю.

Сам он имел на лице большой нарост, но отказывался его оперировать – ходил с ним до самой смерти.

И хотя ему говорили: «Это злокачественная опухоль!», Иллич прожил со своим наростом лет двадцать, хотя и страдал от болей.

Он скончался в почтенном возрасте, так и не полежав в больнице.

А я постоянно трахаюсь с Варькой, чтоб не болели яйца.

Таков мой способ лечения: частые совокупления.

А почему я заболел раком?

В самом деле: как это случилось?

А так: собирал под Ленинградом грибы, когда имел место Чернобыль.

Грибы были вкусные – как сама атомная катастрофа.

А может, вовсе не из-за этих грибов заболел, а потому что сердцем был жесток и с уст слетал один плевок?

Тоже возможно.

Ну что ж, давайте сделаем коктейль из мяса слёз, как сказал великий поэт из Перу.

«За твоё здоровье, умертвитель Сафиня».

Неужели я так и не дождусь той минуты, когда на башке статуи Лаокоона вдруг пробьётся зелёный росток – прямо из уха?

Беккет

История новейшего искусства есть история ассимиляции.

Художественное творчество стало неотъемлемой частью главных механизмов общества: правительства, экономики, образования, средств информации.

Ассимиляция – финальная банька Свидригайлова.

Ассимиляция – умерщвление искусства посредством его приручения аппаратами контроля и нормализации.

Поэт, стань хухрей, чтобы остаться с поэзией!

Стань фекалиями.

Выйди, сбеги, оторвись, удались, уклонись, растворись, отлупись, сгинь, улизни, изыди, слиняй, брысь, ноги в руки – и чухай.

Из последних силёнок – прочь.

Не приспосабливайся.

Литераторы сейчас выглядят как блондинки на подиуме, только со сперматозоидами.

Художники производят гель-смазку для домоводства, предпринимательства, инвестиций и конкурентоспособности.

В искусстве царит размножение всех форм, приспособленных к ничтожеству общества.

Прочь из этой ямки, поэтишка!

Живописец, если хочешь остаться в живых, – нарисуй сквозняк!

Лучше плагиат, бесплодие, нелепость, изоляция, судорога.

Лучше брань, лай, вой, срамословие, непотребство, чернь.

Но ещё лучше мысль, идея, дума, концепт, мечта, помысел, вызов и зов.

Нужно изобретение, как говорил Хлебников.

А точнее – изобретательное нападение.

Поэт творит, когда наносит удары по обществу.

Общество не готово эти удары оплачивать.

Сказать ему «сгинь!» – какое наслаждение.

Послать его к чертовой бабушке!

Молчание – благословенная преисподняя.

Вывод, сделанный в 1961 году Беккетом, точно передаёт нынешнюю ситуацию: «Найти форму, которая соответствует воцарившемуся хаосу, – вот задача сегодняшнего художника».

Прочь из этой стиральной машины, поэт!

В безвестность, в кедровник, в осинник, в згу!

Оживление искусства произойдёт невидимо и незнаемо – как у нимф, цыган, кентавров и фей.

Именно у них учились старые добрые мастера.

Поучись и ты, глупышка, тихоня, малец, бузотёр.

Вениамин блаженный

Недавно я открыл поэта, который может оживить даже мёртвую кошку.

Даже мёртвого комара или муху.

Вениамин Блаженный – вот его имя.

И оно правдиво – не как судебная клятва, а как жизнь нищеброда.

Блаженство – что оно значит?

Говорят, это очищенное страдание.

Говорят, это радостное терзание.

Но поэт Блаженный, как и подобает блаженным, говорит про блаженство рифмами:

А он одной ногой стоял в гробу,

Стоял в гробу ногою старика

И потому не проклинал судьбу,

А созерцал какого-то жука.

Это только один пример блаженства Вениамина Блаженного.

А вот другой:

Нет, мне больше не нужен ни Бог и ни дьявол,

Оказалось, что я всех хитрее на свете,

И туда я шаги свои ныне направил,

Где, как лошади, ржут сумасшедшие дети.

Сумасшедшие дети достойны награды,

И напрасно о них благодетели плачут, —

Их и бьют, и колотят, не зная пощады,

А они всё равно и хохочут, и скачут…

Это и есть блаженство: примкнуть к сумасшедшим детям.

Или ещё пример:

Я живу в нищете, как живут скоморохи и боги,

Я посмешищем стал и недоброю притчей для всех,

И кружусь колесом по моей бесконечной дороге,

И лишь стужа скрипит в спотыкающемся колесе.

Нищая старость, детское сумасшествие, спотыкающееся кружение по дороге жизни – вот приметы блаженства Вениамина Блаженного, такие старые, такие истёртые, такие истоптанные приметы.

Его стихи в стотысячный раз напоминают о самом страшном, горестном, упоительном, сладчайшем: о совокуплении, падении, искуплении.

Но главное – о чистоте и невинности.

Ибо в сердцевине своей он,