Ева-пенетратор, или Оживители и умертвители - Александр Давидович Бренер

Вчера я уснул и увидел во сне: ОКЕАН-ОКЕАНИЩЕ.

Уууууууууууууууу!

Он, отче всеблагой, разбивался о громадные скалы.

Он, сочувственник мой, поднимал бураны на молекулах.

Мощь!

Я его спросил:

– Что ты собираешься делать?

А он:

– ОТКРЫТЬ ТЕБЕ ОЧИ!

И вот смотрю: океан проглотил тридцать городов и сорок государств – за одну секунду!

А затем он захлестнул три континента, десять островов и меня в придачу.

Я чуть не задохнулся:

– Хья!

А потом проснулся, помочился, съел мюсли, пукнул и решил записать всё это.

И вот это-то записывание, возможно, и есть моё самое последнее самоумерщвление.

Нужно не записывать, а то ли убить себя, то ли родить – окончательно.

Пьеро ди Козимо, Улитин и Роман Абрамович

Живописец Пьеро ди Козимо ненавидел детский плач, болезненный кашель, колокольный звон и хоровое пение монахов.

Но когда шёл дождь, он с удовольствием его слушал:

– Дрип!

– Дрип!

– Дрип!

А во время грозы – при раскатах грома – Пьеро ди Козимо страшно пугался:

– Оро-гро-горо-оро!

Тогда он накидывал на голову плащ и прятался в самом дальнем углу своего дома.

Меня эти сведения из жизни гения завораживают не меньше его лучшего произведения – «Смерти Прокриды».

А почему?

Павел Улитин однажды написал: «Иголку потеряла: событие. Иголку нашла: событие».

Это идиллично и идиотично одновременно.

Оживители – они идиоты, но только в подлинном, греческом и неоскорбительном значении этого слова.

Они верят в маму, а не в дату своего рождения.

Они верят в мёртвого Иисуса, а не в живого папу римского.

Они верят себе, себе и только себе.

Так и надо.

Не верить же, в самом деле, тому, что пишут корреспонденты газеты The Guardian и мои собственные интернет-корреспонденты?

Один – начинающий прозаик из Петербурга – недавно такое настукал: «Можно писать не только в лоб власти, но и мимо».

А я: «Неужели ты не понимаешь, Гриша, что подлинный уход из свинства возможен только вместе с рукопашным боем, а иначе это мнимый уход, эскапизм, ложь и слабость?»

На этом переписка оборвалась.

Вот так: «Иголку потеряла: событие. Иголку нашла: событие».

А Роман Абрамович – он-то тут при чём?

А при том: «ДА ПОБРЕДЁТ НАГИМ МИЛЛИОНЕР!»

Изгнание торгующих с Арбата

Ахматова однажды заметила, что даже Льву Толстому надо было постоянно говорить, что он гений, а то совсем захандрил бы.

А вот мне никаких комплиментов не надо.

Я и так знаю: я – недоносок.

Я когда-то пришёл на Арбат, где художники сидели под открытым небом и за деньги рисовали проходящих женщин и девушек.

Мужчины редко присаживались – разве что подвыпившие.

Мог бы ещё поэт Лукомников присесть для дружеского шаржа лестного.

А я пришёл туда с чувством утопающего человека.

Я на Арбат спасаться пришёл.

Или что-то вроде этого.

Я посмотрел на них: что их портретики, что они сами – омерзение торгашества.

Ну а я?

Никаких «я»!

Моё подлинное «Я» хотело одного: немедленного рассвета, Нового Завета, мирового расцвета, варварского банкета, райского привета, дружеского совета – вот чего моё «Я» хотело.

Кто мог мне тогда посоветовать: как жить?

Философию я не читал.

Наспех пролистал книгу Бахтина о Рабле – наспех понял.

И слыхал краем уха о Брюсе Наумане – американском художнике, который вроде бы снялся в каком-то видео в костюме клоуна и кричал: «No! No! No! No!»

Но сам я никакого видео не хотел.

А чего тогда?

Легендарности.

Славы, как у Иисуса Христа, хотел.

И думал: Мессия сидит во мне!

И в самом деле: почему бы и нет?

В каждой травинке заключён Будда.

Попробуем!

Я пришёл на Арбат с парой юных товарищей.

Они держали в руках бельевую верёвочку, а я через неё прыгал, как козёл.

Люди смотрели, останавливались.

Но прыгать-то я не умел.

Я ничего не умел и ничему не хотел учиться!

Мог, правда, яичницу приготовить с помидорами.

Мог спагетти сварить – вот и все мои жизненные умения.

Как написал один русский писатель: «What is life but a series of inspired follies».

Итак, я прыгал через верёвочку, которую мои товарищи поднимали всё выше, выше и выше…

И я уже чуял: скоро перепрыгнуть не смогу – выдохся.

Тогда я объявил, что испытание закончено.

Закричал:

– СВЕРШИЛОСЬ ОТКРОВЕНИЕ!

Или что-то вроде этого.

Я сказал толпе из пяти зевак, что теперь я – Спаситель их.

И стал громить мольберты торговцев-художников.

Бух!

Бах!

Бох!

Все их картинки от моих пинков вмиг попадали, разметались по земле их кисточки-карандашики.

Тут они со стульчиков вскочили и на меня кинулись – побить вздумали.

Но я им в руки не дался; я от них по Арбату улепётывал и, помню, в каком-то дворике спрятался.

Ко мне туда Дима Пименов прибежал.

Он – поэт и приятель Толика Осмоловского.

Он лучше поэта Лукомникова.

Ему моя выходка с торгашами понравилась.

Она ведь была жертвоприношением – как в фильме Андрея Тарковского.

Вот именно: необходим ритуал, ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ.

Жертвоприношение во имя оживления.

Разве можно спокойно ходить по арбатским улочкам?

Разве можно рисовать на продажу портретики?

Всюду умертвители, заградители, охранители, усмирители, потребители!

Всюду бойни зверей, избиения младенцев, истребление невинности!

Всюду закабаление, одряхление, оглупление, разграбление!

Поэтому необходимы личные жертвоприношения.

Поэты

Почему поэт никогда не делает то, на что он, как ему кажется, способен?

Потому что его способности безграничны.

Я, например, способен в любую минуту погасить солнце: опс!

Или, например, утонуть в стакане: оп-ля!

Это прекрасно знал Хармс, когда писал:

Ноты вижу

вижу мрак

вижу лилию дурак

сердце кокус

впрочем нет

Мир не фокус

впрочем да

Самая большая пакость современной ассимилирующей культуры заключается в том, что она ассимилировала Хармса и ему подобных – растащила их на критику, популяризацию и декламацию.

Поэтому читать и писать стихи невозможно, хотя и необходимо.

И раздеванием догола тут не поможешь.

Требуется какое-то иное, более странное, страстное и могучее оживление.

Но какое?

Какое?

Нужно, чтобы тощий томик стал чудовищным хлебом, как сказал Вальехо.

И чтобы ты, пытаясь напевать, хлебом этим давился.

И чтобы слово поэта – его песня – жестоко придушило болтовню, звучащую отовсюду.

Ведь болтовня лезет из всех уст, на каждом шагу, во всех сферах, широким фронтом, на суше и на море, куда