Ева-пенетратор, или Оживители и умертвители - Александр Давидович Бренер

Агамбен подъехал в такси к старинному берлинскому особняку в Митте, чудом уцелевшему во время боёв 1945 года.

Фасад здания украшали головы сатиров, а тяжёлая входная дверь открывалась только по особому звонку: два коротких нажатия и одно длинное.

В вестибюле, уставленном греческими амфорами, Агамбена встретила гетера атлетического сложения.

Она была с ног до головы одета в рыбацкую сеть с четырьмя дырами.

Из двух больших дыр спереди торчали её твёрдые груди, а крутые ягодицы выступали из дыр позади.

– Добро пожаловать в сердце, полное цветов и тарантулов, – сказала она низким голосом. – Меня зовут Эрика.

А Агамбен в ответ:

– А каракурты у вас водятся?

– Вы, сударь, хорошо осведомлены, – загадочно ответила девушка. – Да, одна чёрная вдова у нас есть, и она скоро будет в вашем полном распоряжении.

Обменявшись этими репликами, философ и его сопроводительница проследовали на второй этаж по каменной лестнице, устланной узорчатыми среднеазиатскими текеметами.

– Розина ждёт вас, – улыбнулась Эрика, отворяя дверь, обитую бордовым бархатом.

Агамбен очутился в восхитительном будуаре, расписанном в духе помпейских фресок – эротическими сценками.

Большие по формату изображения воспроизводили акты содомии и куннилингуса, минета и мастурбации.

А вокруг – миниатюрные монохромные картинки, демонстрирующие всевозможные сексуальные изыски, известные со времён Адама и Евы до Крафт-Эбинга.

Однако все существа на фресках были не из породы Homo Sapiens, а инородные создания – рыбы с человеческими ногами, рогатые девчушки и мохнато-хвостатые отроки с клешнями.

В центре комнаты прямо из пола росло фиговое дерево, на котором виднелись крупные фиолетовые ягоды.

И нигде никакой кровати, оттоманки или дивана – ничего подобного.

Ведь известно, что искусство любви наилучшим образом постигали не постельные сладострастники, а мифические существа в лесах и рощах седой древности: фавны, нимфы, кентавры и лешие, дошедшие до нас в виде каменных статуэток, металлических истуканов и нарисованных идолов.

Агамбен знал это лучше, чем кто бы то ни было.

Вдруг откуда ни возьмись появилась фигура, полностью закутанная в чёрную материю.

Казалось, она возникла из воздуха, но скорее всего выступила из самого тёмного угла комнаты.

Фигура была высока, в ней сквозила весёлая изысканность, но глазам философа предстал лишь стройный силуэт с двумя головами, скрытыми струящейся чёрной материей.

Да – двухголовая обольстительница!

Но философ не проявил ни малейшего удивления.

Там, где полагается быть ртам – в двух закутанных головах, – виднелись в щелях великолепные белые зубы, которым мог бы позавидовать любой каннибал.

– Орлеанской девственницы из меня не вышло, но я никогда и не хотела иметь репутацию Орлеанской девственницы.

Звонкий голос раздался из обоих ртов – и четыре ряда зубов оскалились в улыбочке.

Агамбен сказал:

– А зачем вообще нужна репутация, если есть трансмутация?

– Вот именно.

Они помолчали, а затем двухголовая гетера спросила:

– Скажите, мыслитель, вы что предпочитаете – китов или котов?

Он ответил:

– И те и другие – хороший улов.

– И то верно. Лишь бы не коров, – проклацали белые зубы.

– А удаву вы давали? – вдруг поинтересовался Агамбен.

– Само собой. Удав – это чудо: он весь состоит из уда! – воскликнула она.

На этот раз смеялись оба.

Казалось, эротические персонажи на стенах им аплодируют.

И снова она подала голос:

– Тут нарисованы силены и сирены. А где же Елена?

– Да где-нибудь тут, у неё ведь те же гены, – сказал он рассеянно, рассматривая картинку, на которой крылатая собака трахала хохлатую макаку.

– А будут ли гиены в огненной геенне? – спросила двухголовая проказница.

– Будут, разумеется. Ради гигиены.

– А как вам наша рыбка в сетях по имени Эрика?

– Она прямо-таки из ванны Архимеда, когда он закричал: «Эврика!»

– А когда вы учились у профессора Хайдеггера, что он задавал вам на дом?

– Ничего особенного. Он мне только надавал задом.

Тут она подошла к нему вплотную и молвила:

– А как вы предпочитаете: лёжа или стоя?

– Лучше как Stoya Doll или как античная Стоя.

Тогда она накинула ему на голову свои чёрные покрывала.

Теперь это было одно тело и три головы.

Он сказал:

– Vale!

И всё вдруг покрылось голубой дымкой, сизым флёром, маревом.

И ничего больше не было видно, кроме рисунков на стенах, – всех этих кентавров, сатиров, осьминогов, нереид, утконосов, русалок, асколотлей, гамадрилов, гарпий и прочих головоногих бесстыдников.

Червь

Недавно я видел дождевого червя на асфальте.

Он был сух, одинок и несчастен.

Он скручивался и извивался, а потом замирал на минуту.

И снова скручивался и извивался.

Меня передёрнуло от этого зрелища, как от фотографий Дмитрия Бальтерманца.

На его снимках запечатлены смерть, тяготы и горе военного времени.

Я смотрел на червя, и мои глаза наполнялись болью.

А потом я отвернулся, и червь куда-то делся.

Может, он ухитрился проникнуть сквозь асфальт в землю?

Вряд ли.

А может, он просто растворился в небе, как Вениамин Блаженный?

Не уверен.

Но если бы я взял червяка с собой – что бы случилось?

Я мог бы напоить его чистой водицей.

Я мог бы положить его в коробку с землицей.

Я мог бы принести ему мелко нарезанные фрукты.

Тогда он, возможно, перестал бы болеть и превратился в огромного мудрого Змея.

И у меня был бы превосходный друг и учитель.

Пощёчина

В газете сказано: умер знаменитый независимый кинематографист Йонас Мекас.

Когда-то я нагрубил этому Мекасу, и он дал мне по морде.

Случилось это в Лондоне, в Гайд-парке.

Мекас участвовал в художественном марафоне, организованном директором Serpentine Gallery Хансом-Ульрихом Обристом.

Там же участвовали Вивьен Вествуд и Густав Метцгер среди прочих художников.

Этот художественный марафон был не марафон, а умерщвление жизни и омрачение разума.

Йонас Мекас закончил своё выступление и стоял в широкополой шляпе недалеко от Serpentine Gallery, а с ним рядом его ассистент, похожий на святого угодника.

Мы с Варькой к ним подошли, и я сказал:

– Ну как, понравилось вам мероприятие Ханса-Ульриха Обриста?

А Мекас в ответ:

– Да нет, дрянное мероприятие, пустая трата времени.

А я ему:

– Значит, прав был Джек Смит, считавший вас засранцем и прихлебателем.

Что-то в этом роде по-английски сказал Йонасу Мекасу.

И это была чистейшая правда: гениальный режиссёр, поэт и художник Джек Смит действительно презирал Мекаса.

Но я, конечно, хотел ему нахамить, чтобы чуть-чуть оживиться и его оживить, а то он как-то очень дохло выглядел.

Видимо, участие в ничтожном марафоне его окончательно замучило.

Мекас посмотрел на меня из-под широких полей своей шляпы.

И – бац! – дал