Ева-пенетратор, или Оживители и умертвители - Александр Давидович Бренер

Поэтому я пошёл в хозяйственный магазин и купил штук десять прищепок, линейку, степлер для вбивания скрепок и пластмассовую ванночку.

Недорогая покупка получилась, зато хорошая!

На вернисаж набилась масса досужей публики.

Всякие критики и нытики пришли, художники и чертёжники, зеваки и ломаки – знакомая братия.

А я стоял в стороне, смотрел на них и дрожал, как Бриджит Бардо перед свиданием с Пабло Пикассо, монстром рисования.

Я всегда дрожу перед своими хулиганскими выходками.

Но наступила роковая минута паясничания: я выскочил в центр зала и спрятался за одним из холстов с изображением Богдана Мамонова.

И там, в этом мнимом укрытии, я спустил штаны и стал линейкой измерять своё мужское достоинство.

А затем во всеуслышание объявил результат: столько-то!!!

(Уж не помню, насколько скукожились от волнения мои гениталии, но наверняка сморщились и скукожились, но я всё равно честно назвал параметры.)

А потом выскочил из-под прикрытия одного холста и спрятался за другим – и содрал с себя рубаху цветастую.

И прищемил прищепками свои соски, а заодно и нос, и губы, и ушные раковины.

И предстал в таком варварском виде перед сборищем: смотрите, мол, праздношатающиеся!

А потом пошло-поехало: я спрятался за другой портрет и стал вбивать себе в ягодицы скрепки из степлера.

Уж не знаю, выглядел ли я в тот момент как гений кватроченто или как идиот под подозрением.

Меня это даже и не интересовало – как я там выглядел.

Я к тому моменту уже не дрожал и не помышлял о себе, мизерном.

Я перестал подчиняться обычной этике-оптике – унылой зеркальной оптике-этике Богдана Мамонова.

Ведь какая у него была оптика?

А такая – психомиметическая.

Его картины были всего лишь досадным зеркальным отражением уже существующего – физиономии Богдана Мамонова и тех эстетических феноменов, на которые он ориентировался: недопонятый Люсьен Фрейд, недопонятый Делакруа, недопонятый Рембрандт.

А моя оптика, когда я измерял свой член и вбивал в жопу скрепки, изменилась до крайности – я вдруг стал чем-то заумным, загробным, заоблачным.

И мог бы повторить вслед за Ницше: «Становление более важно, чем бытие, господа хорошие!»

Тут я спрятался за другую картину Мамонова, снял ботинки и стал полоскать ноги в ванночке.

А потом залез за ещё один холст и читал там вслух стихотворение Пушкина «Воспоминание».

Я его с детства обожаю и часто твержу под нос:

– Когда для смертного умолкнет шумный день…

Удивительное стихотворение!

Публика в зале ошалела и опешила.

Некоторые, наверное, подумали, что это перформанс такой развлекательный.

Другие, возможно, полагали, что на вернисаж ворвался сумасшедший и бесчинствует тут в отсутствие полиции.

А третьи считали, что здесь происходит нечто вроде сеанса психоанализа: один художник (Александр Бренер) демонстрирует бессознательное, скрытое в произведениях другого художника (Богдана Мамонова).

Но эти интерпретации попадали пальцем в небо и являлись сплошной ерундистикой.

Всё было отнюдь не так, а гораздо, гораздо смешней.

На самом деле в тот светлый день в зале на Крымском мосту, где были выставлены посредственные полотна Богдана Мамонова, другой участник выставки – Александр Бренер – перестал быть собой и сделался галиматьёй, шелухой, комариной плешью и ересью.

И плевать ему было на всяческие подобия.

На Люсьена Фрейда ему было плевать, и на Зигмунда, и на театр абсурда – и даже на Рембрандта!

Всё, что его интересовало и радовало – бодяга, ахинея, околесица и ребячество: втыкать скрепки в себя, измерять член на людях, обмывать ноги в ванночке…

И чтоб было интенсивно и весело!

И никакого тебе «искусства», никакого «творчества»!

Никакой омерзительной «эстетики»!

Стоит ли говорить, что Богдан Мамонов на меня за это обиделся?

Он счёл, что я издеваюсь над его произведениями.

Это, конечно, было не так далеко от истины.

Но в то же время это была неполная истина.

Ведь я оживил его маломощные творения – заставил их корчиться, гримасничать, улыбаться, дрыгаться!

Богдан, не злись и не раздражайся, пожалуйста!

Всё это абсолютнейшая ерунда в сравнении с надвигающимися на человечество катастрофами.

Но ведь сказано: где катастрофа, там и лазейка к спасению.

Иггдрасиль

Джорджо Агамбен говорит, что в истории западной философии трудно найти чёткое и ясное определение жизни.

Аристотель разбил жизнь на два разных понятия: «zoe» (животная жизнь) и «bios» (жизнь политическая).

Метафизика раскалывает жизнь на осколки.

Агамбен становится археологом, чтобы собрать черепки заново: зверя и человека воедино собрать, созерцание и действие, этику и политику, поэзию и истину.

Жизнь безраздельная, неотчуждаемая, неотъемлемая – что это за птица такая неуловимая?

Однажды мы с Варькой провели месяц в Адриатическом море – на хорватском острове Корчула.

Мы жили в деревушке, где не было никого, кроме стариков и младенцев.

Дорога к морю занимала целых два часа, и мы уставали от ходьбы.

Спасением оказалась черешня, стоявшая между деревней и морскими волнами.

Это одинокое дерево имело густейшую крону.

Ягоды на нём как раз поспели.

Они были крупные и бордовые, и их уже слегка поклевали маленькие чёрные птицы.

Мы забирались на это дерево и ели черешню.

На вкус она была чрезвычайно сочная и мясистая.

А косточки, которые мы выплёвывали, – шарообразные, с поразительно гладкой поверхностью.

Тянешься за очередной ягодой, стоя на ветке, а потом упиваешься её соком: ай-яй-яй!

А посмотришь вокруг: с одной стороны море виднеется, а с другой деревня стоит.

И никаких тебе больше проблем, никаких субъектов и объектов, никакого терзания.

Вот это и называется ЖИТЬ: стоять на высоком дереве, лакомиться его плодами и обо всём несущественном забывать.

Любое дерево – шелковица, яблоня, дуб, чинара, сосна – великий оживитель, целитель, собиратель осколков бытия.

Это хорошо знал Жан Жионо, написавший рассказ «Человек, который сажал деревья».

Каждый смертный должен прочитать этот рассказ – один из лучших на свете.

Каждый смертный должен этот рассказ пережить.

Зеркало-умертвитель

В 1957 году, когда я только появился на свет, в Нью-Йорке был убит знаменитый гангстер Альберт Анастазия.

Albert Anastasia: 1902–1957.

Произошло это при следующих обстоятельствах.

Утром 25 октября Анастазия отправился в отель Park Sheraton – побриться в своей любимой парикмахерской.

Его личный шофёр оставил машину в подземном гараже и пошёл прогуляться.

Таким образом Анастазия остался без охраны.

Он вошёл в парикмахерскую, сел в кресло, приготовился к бритью и расслабился.

В этот момент в помещение ворвались двое убийц в масках.

Они стали поливать Анастазия пулями.

Бах!

Трах!

Блямба!

Каким-то чудом первая серия пуль не задела гангстера.