Ева-пенетратор, или Оживители и умертвители - Александр Давидович Бренер

Не мать, не старуха, не жена моего отца, не сварливая баба, не Мaman Луиз Буржуа, а девочка с острова Сахалин, где она щенка потеряла.

Мама, ты слышишь?

Ты не в той беер-шевской могиле, не в безбрежной чужой пустыне, не в государстве Израиль.

Ты со мной, в моём нищем, разодранном сердце, – дорогая девочка Алла.

И снова я повторяю, как в телефонную трубку:

– Ты приедешь ко мне в Лиссабон? Обязательно, мама.

Ледяная гора в пустыне

Огромная ледяная гора стоит в жаркой аравийской пустыне.

На вершине этой горы торчит одинокая пальма.

На пальме сидит какаду – белый, с жёлтым хохолком и чёрным клювом.

У подножия ледяной горы высится крепость.

Это – бордель для аравийских принцев.

В нём содержатся исключительно стройные блондинки.

Каждый день ровно в полдень какаду слетает с пальмы, садится у подножия ледяной горы и кричит высунувшимся в окно блондинкам:

– А почему эта гора никак не растает?

И все они смотрят, жмурясь, на горячее аравийское солнце.

Картины

К единственной картине, которую всю жизнь носишь в себе и которая всякую минуту другая, следует относиться бережно.

Самое страшное, что может случиться – заключить эту картину в рамку и пригвоздить к стене, как бабочку Bhutanitis lidderdalii.

Такая операция её прикончит.

Картина должна не висеть, подобно источающему семя висельнику, а жить, страдать и радоваться, как подросток Достоевского.

Как Алёша Карамазов или Аркадий Макарович.

Как взрастить в себе такую картину?

Как, скажи мне, поэт из Сантьяго де Чуко, что в андской долине?

Как быть деревом в цвету с полотна Карла Фредрика Хилла?

Как жить согласно живописи Мондриана?

Как быть бутылью из натюрморта Моранди – когда стоишь перед властью?

Как закричать – не как приговская кикимора, а как «Крик» Эдварда Мунка – чтоб музей содрогнулся от вопля?

Филип Гастон говорил: «Когда рисуешь картину, никогда не думай, что ты создаёшь произведение искусства».

Как следовать этому совету?

Как смеяться?

Как плакать?

Как чихать?

Как сморкаться?

Как не хныкать?

Как рыкать?

Как жить так, словно ты только что воскрес, как Лазарь на русской иконе?

Как проникнуть в картину Пьеро делла Франческа и навсегда там духом остаться?

Горные козлы

Есть рассказ одного охотника с Тянь-Шаня – о горных козлах и их весёлом коварстве.

Козлы знают, что на них охотятся люди.

И они этого не любят.

Они чувствуют приближение стрелка – и заманивают его в ловушку.

Человек карабкается за рогатой бестией, и его одолевает горячка.

По скалам он лезет, по скалам!

Он хочет убить козла и похвастаться своей добычей.

Он целится, припадая к прикладу.

Он берёт мохнатого асмодея на мушку.

Но в последний момент перед выстрелом козёл прыгает выше.

Оп-ля!

На скалу взлетает козлище – такую отвесную, такую неприступную кручу.

А охотник забывает о смерти и ползёт за живой мишенью.

Всё выше.

Выше.

И выше.

Затем наступает миг, когда козёл куда-то исчезает.

Где он?

Нету…

Охотник оглядывается вокруг и глазам своим не верит:

– Куда я забрался?

И его осеняет: с этих высот ему уже не спуститься.

Кровь стынет в жилах.

Смерть – рядом.

Немало азартных людей погибло из-за этих козлодеев.

Дорогой Вадим Левенталь, я хочу, чтоб дикий козёл завёл меня на высочайшую кручу!

Тайна пожара Нотр-Дам

Все знают, что случилось в Париже: горел Нотр-Дам – Собор Парижской Богоматери.

Но не все знают тайну этого события.

А я знаю и расскажу вам.

История эта восходит к началу 1990-х.

Москва.

В то время жил в Текстильщиках художник по имени Жорка Осетин.

Как беззаконная комета, мелькнул он на горизонте российского искусства рубежа 1980–1990-х, когда проходимцев там было – пруд пруди.

Но Жорка оказался настоящим художником.

Однажды какой-то бандит с Кавказа подарил ему джип – ответный дар за две спешно нарисованные картины.

Жорка сфотографировался с бандитом перед джипом и ушёл.

А подарок на колёсах остался гнить под дождём и снегом.

В другой раз Жорку пригласили делать выставку в Воркуте – в одной очень престижной галерее.

Жорка приехал загодя, но бездельничал.

А перед самым открытием он созвал бомжей и ал-кашей со всего города, и вместе они кидали краску на стену – просто зачерпывали пригоршнями из вёдер и кидали: чпок, чпок!

На вернисаж собралось культурное сообщество и было разочаровано: Жоркина фреска выглядела беспорядочно.

Но вдруг из свежей краски на стене возник отрешённый лик Христа-Спасителя!

Это было тем более гениально, что неожиданно.

Публика долго аплодировала: чпок-чпок!

А Жорка сказал:

– Это не я. Это само получилось.

Известная коллекционерша Татьяна Колодзей посетила Осетина в Текстильщиках и пожелала купить одну из его работ.

Готовых произведений не было, но Жорка сел и за пять минут нарисовал какую-то дремучую чащу.

– Сколько? – спросила Колодзей.

– Двести тысяч долларов.

– Двести тысяч за пять минут? – возмутилась именитая собирательница.

– Нет, – возразил Жорка. – На эту картину не пять минут ушли, а вся история мирового искусства от палеолита до Татлина.

Колодзей всё равно торговалась, но Жорка не уступил.

Вообще Осетин не слишком много рисовал, а больше на диване лежал и смеялся неизвестно чему.

Я с ним в те времена дружил и знал его образ мыслей: он был последователем Демокрита Абдерского.

Демокрит известен тем, что постоянно уходил из общества, скитался на кладбищах, лежал на могилах и предавался размышлениям.

А когда он появлялся на людях, то ни с того ни с сего разражался хохотом.

Дело в том, что Демокрит считал все человеческие дела сплошной тщетой и нелепостью.

Это и сделало Жорку демокритовцем.

В один прекрасный день он решил отправиться в Грецию – поклониться святым горячим камням, на которые ступала нога смеющегося мыслителя.

Однако Осетин не хотел путешествовать самолётом или поездом, а нашёл более необычный способ паломничества.

На рассвете 1 января 1992 года Жорка забрался на фронтон Большого театра в Москве и оседлал одного из бронзовых коней Аполлоновой квадриги.

Он пришпорил клодтовского коня, но тот с места не сдвинулся.

– Ну и чёрт с тобой! – рассмеялся Жорка и слез.

Хохоча во всё горло, он с риском для жизни спустился с театральных высот и поехал к себе в Текстильщики.

По пути Осетин повторял слова Лао-Цзы:

– Если человек долго поднимался по чужой лестнице, то, прежде чем найти