Ева-пенетратор, или Оживители и умертвители - Александр Давидович Бренер

За те две недели он научил нас готовить куку и поджигать машины дорогих марок.

Это не так уж сложно: немножко бензина, обрывок тряпки, спички.

И тёмная ночь, конечно.

Следует подложить пропитанную бензином тряпку в правильное место, чтобы пламя быстро схватилось и ярко горело.

За две недели мы разбили стёкла в трёх банках и сожгли пару мерседесов, один Porsche, один Bentley…

И – невероятно, но факт – мы спалили Rolls-Royce, принадлежавший английской поп-звезде Робби Уильямсу.

Этот роскошный автомобиль цвета спелой вишни стоял на тихой улочке в Мэйфере.

На номерной пластине лаконично и броско значилось: ROBBIE.

Когда Гарун поджигал этот эксклюзивный роллс-ройс, его руки слегка дрожали: не от волнения, а от восторга.

Мы с Варькой трусили, но держались.

Ночи в то лондонское лето были душные, тёмные.

По улицам в три часа ночи ходили только кошки.

Гарун подошёл к серой пушистой твари и сказал:

– Дай лапу, товарищ.

Она стояла, смотрела.

А он:

– Ну же – дай свою руку.

Мне кажется, я слышал тогда голоса цикад – возможно ли это?

Когда-нибудь Лондон превратится в один сплошной сад с кирпичными руинами в дикой чаще.

Мы бродили, сторонясь фонарей, выискивали дорогие машины и молчали.

Мы смотрели в оба: нет ли над нами камер слежения CCTV (они в Лондоне повсюду).

Иногда поднимался ветер, кроны деревьев шумели.

Иногда какой-нибудь шорох заставлял нас вздрогнуть и облиться горячим потом.

Я нёс саквояж со всем необходимым.

А Гарун – на шаг впереди, с неслышной поступью благородного зверя.

Про таких, как он, поэт сказал:

Кто-то идёт, считая на пальцах.

Как говорить о не-Я без крика?

А другой поэт добавил:

Кошка – это цветок с оружием.

Критика

Когда я пишу, то никогда не знаю: хорошо это или дурно.

Чаще, конечно, получается дурно.

Я бы хотел писать так, чтобы от моей писанины делалось весело и свободно.

Но я никогда не знаю, кто именно за меня пишет.

Вот проблема!

Если я весь состою из осколков, то какой осколок взялся за дело: оживитель или умертвитель, старый говнюк или мальчонка?

Или это вообще не мой осколок пишет, а старая налаженная машина для писания осколков?

Или – тихий ужас! – за меня пишет какая-нибудь институциональная сволочь?

Аппарат литературы со всеми его агентами, холопами и господами.

Это, разумеется, сволочь.

Поэтому мне иногда кажется, что лучше писать дурно, слабоумно, безголово.

Или вообще самому ничего не писать, а использовать одни цитаты.

Есть и третья возможность – писать беспомощно, как сломанная балалайка.

Вот этого я и добиваюсь!

А хорошо и защищённо пишет сейчас всякая сволочь.

Платонов умер, и Вагинов, и Сатуновский, и Леон Богданов…

Вот они умели.

Они писали по-настоящему хорошо-дурно, то есть гениально.

Ведь гений, вроде Достоевского, соединяет хорошее и дурное – для полноты дела.

А я дурак и цуцик.

Это про меня написал Пушкин: «Уродился я, бедный недоносок…»

Можно сказать и так: ублюдок.

Иногда я пишу вроде как устно – сбивчиво и наспех.

Иногда я пишу вслепую – как крот, вытащенный на солнце.

Иногда умничаю и шлифую – и мне делается отвратно.

Иногда я ворую у других – и потом этого пугаюсь.

Иногда я пытаюсь убить искусство – какая глупость!

Искусство не нужно убивать, оно просто должно стать единичным опытом, как это понял Улитин.

Сингулярный опыт, так что уже не понять: искусство это или что-то другое.

Что же касается критики, то она сейчас ни на что не годится.

Стоит критике открыть рот, и сразу видны её зубоврачебные протезы.

Стоит критике открыть рот, и из него сразу невкусно пахнет.

Стоит ей открыть рот, и сразу очевидно: ложный голос.

Или, точнее, вообще голоса нету.

Они не могут писать ни о чём критически, потому что защищены и не поэты.

Критику могут писать только незащищённые поэты.

Я себя могу поранить лучше любого критика – и в голову, и в сердце, и в яйца.

Лучше и глубже пораню – в любое причинное место.

VMC – оживитель торговли

В старом центре Цюриха есть не столь уж старый магазин, в котором продаётся старая по покрою, но свежепошитая рабочая, спортивная и ковбойская одежда американского и японского производства.

Шмотки дорогие, но отборные.

Магазин называется VMC – так же, как при желании Льва Николаевича Толстого можно назвать ЛНТ.

VMC специализируется на одежде, изготовляемой в небольших мастерских Калифорнии и Хоккайдо по моделям 1920–1950-х годов.

Мы с Варькой попали в этот магазин случайно.

Шлялись по старым переулкам и вдруг замерли перед витриной.

За толстым стеклом помещались диковинные, как первоиздание «Поминок по Финнегану», объекты: ботинки и сапоги, охотничьи куртки и матросские бушлаты, армейские штаны и джинсы.

Глазея на такую витрину, переходишь с одного уровня реальности на другой: из туристического, провонявшего сосисками и фондю, Цюриха-града в заветный мир Джима Джармуша, Денниса Хоппера и Николаса Рэя.

Захотелось напялить на себя эти манатки и стать бунтарём без причины.

Мы вошли в магазин и видим – деревянная лесенка ведёт в подвал.

А там – Аладдинова пещера.

Куртки, сапоги, кепки, свитера, штаны, шейные платки, ремни, ботинки…

За прилавком стоял Чингачгук Большой Змей в кожаных портках и ковбойской шляпе.

– Что вам угодно?

– Самый лучший балахон, чтобы на небо в нём улететь.

Он извлёк из-под прилавка что-то синее-синее:

– Для вас берёг.

А у нас-то и денег нету.

Чингачгук ухмыльнулся:

– Деньги – ничто. Давайте меняться, как охотники и собиратели.

А у нас единственная ценность – татуировка на Варькиной ягодице: амазонка, на кактус присевшая.

– Покажите, – говорит Чингачгук.

Варька спустила трусы, показала.

– Хороша чертовка, – говорит Чингачгук. – Назову её Суламифь. Нет, лучше Саломеей назову.

Мы удивились: не Чингачгук, а Председатель Земного Шара!

Так мы обменяли Варькину татуировку на какой-то невероятный наряд – то ли шинель, то ли ватник.

Чингачгук сказал:

– Вы эту вещь будете пятьдесят лет носить – до самого светопреставления.

– Спасибо большое!

Перед уходом пообещали ему:

– Мы к вам ещё заглянем.

А он:

– Так зачем уходить? Оставайтесь!

Ингрид Тулин в фильме Бергмана

Павел Улитин пишет: «Интеллектуальная героиня Ингрид Тулин хрипит, выгибается, сучит ногами, икает, и с ужасом на неё смотрит советский критик Р. Юренев».

А что подумал директор цюрихского Кунстхалле Даниэль Бауманн, когда я, заикаясь,