Ева-пенетратор, или Оживители и умертвители - Александр Давидович Бренер

– Assholes!

Однако он не заметил, что атакует не их, а их отражение в стенном зеркале.

Оh my God!

Ударом кулака он разбил симулякр – осколки посыпались ему на голову.

Дзынь!

Убийцы на секунду опешили, а затем возобновили стрельбу – тра-та-та! – и прикончили Анастазия.

Обливаясь кровью, он упал на осколки зеркала.

FINITA LA COMMEDIA.

Никто никогда не был уличён в этом преступлении.

Парикмахерское кресло, в котором сидел Анастазия, было позднее продано на аукционе за семь тысяч долларов.

В 2012 году это кресло попало в Музей Мафии в Лас-Вегасе.

Оживительница Лена

Однажды, давным-давно, я прожил целое лето в Чимкенте.

Был такой город на юге Казахстана.

Скорее всего, сейчас он сдан в брак или переименован.

А в те времена Чимкент стоял в жаркой степи и его жестяные крыши пылали.

Я туда приехал, чтобы спать с девушкой по имени Лена.

Она работала в чимкентской средней школе поломойкой – по вечерам тёрла мокрой шваброй длинные коридоры.

Лена была безумно красива – за исключением слишком тяжёлого подбородка.

Этот подбородок её портил.

Но в остальном она была бесподобна.

Кстати, у меня самого маленький, исчезающий подбородок.

Лена своим тяжёлым подбородком компенсировала этот недостаток.

Я поселился у неё дома.

Она жила в однокомнатной квартире.

В её комнате всё было покрыто разноцветными тканями с цветочно-фруктовым узором – стены, столы, стулья…

И Лена – голая посреди этого бешеного цветения тканей.

У неё были фиолетовые соски и пупок, вывернутый наружу.

Я тоже раздевался.

И мы спали, спали.

Спали.

Есть такой тайваньский кинорежиссёр – Цай Мин-лян: я люблю его фильмы.

В них почти нет диалогов, зато есть чудесные песни и смешные ритуальные танцы.

«НЕ ХОЧУ СПАТЬ ОДНА» – так называется мой любимый фильм Цай Минляна.

Чимкентская Лена тоже не хотела спать в одиночку.

Я спал с ней в цветочной квартире днём, а вечером приходил на работу.

Как я уже сказал, Лена работала поломойкой в школе.

Во время мытья полов она задирала юбку.

А я пристраивался сзади.

И мы спали, спали.

Спали.

Три сердца

Вчера перед сном я рассказал Варьке такую сказку.

Жила в океане русалка.

Её отличительной чертой были маленькие фиолетовые усики, растущие над капризной верхней губкой.

Однажды эта русалка захотела замуж.

Её избранником стала могучая меч-рыба.

– Будешь моим мужем? – спросила русалка.

– Как я могу взять в жёны мужчину-русалку? – возмутилась меч-рыба.

– Но я вовсе не мужчина! – вскричала русалка.

– Тогда почему у тебя растут усы?! – парировала меч-рыба.

На этом дело кончилось: они разминулись.

Но вскоре русалка встретила глубоководного осьминога и страстно в него влюбилась.

Они поженились и жили душа в душу.

Осьминог оказался лучшим любовником на свете.

У него было восемь щупалец, которыми он ублажал русалку.

И, кроме того, у осьминогов, как известно, целых три сердца.

Бог существует, и его зовут Алла

Если Бог существует, то он должен сопровождать нас от рождения до смерти.

Так оно и есть: это – моя мама.

Она меня родила и кормила.

Обувала и одевала.

А потом куда-то делась – возможно, я стал атеистом?

И вдруг она снова появилась.

И уже всегда тут, хотя и умерла два года назад в государстве Израиль.

Часто она приходит во сне.

Часто является в мыслях.

А иногда во время обеда вдруг возникнет – и еда застревает в горле.

Звали её Алла.

Ей было восемьдесят шесть лет от рожденья.

Её похоронили в пустыне возле Беер-Шевы.

Выкопали в песке ямку и закопали.

Хоронили двое – моя бывшая жена Люда и сын Женя.

А я на похоронах не был.

Боюсь ехать в это страшное государство – Израиль!

Ухаживать за ней я тоже не поехал.

Да мама этого и не хотела.

Она сказала по телефону:

– Запомни меня молодой и красивой. А сюда – ни шагу.

Издатель Кудрявцев, услышав, что я не ухаживал за больной мамой, сказал, что это подлость.

Я и есть подлец – от пупка до пяток.

И от пупка до макушки.

Единственное исключение – сердце.

– Сердце у тебя хорошее, – говорила мама.

И она это знала лучше Кудрявцева, у которого скупое судейское сердце.

Мама, ах, мама!

Я помню, как она покраснела, а потом побледнела, когда увидела наши с Варькой непристойные рисунки.

Она сказала:

– Это порнографично.

Я возразил:

– Это не порнографично, а эротично!

– А в чём разница? – спросила мама.

– Разница в том, что эротическое искусство – это часть искусства жизни. Это алфавит, грамматика и сложный синтаксис наслаждений. Это не просто учебник любовного ремесла, но и образы радости и счастья. А порнография связана с элементарным стимулированием – чтобы вагина увлажнилась, чтобы член поднялся. Это отделение секса от любви, понимаешь? Это секс как товар и приманка.

Мама подумала и согласилась.

А когда-то давно я кричал на неё: «Пошла на хуй!»

А когда-то в Вене обнял и поцеловал на прощанье.

– Сынок, я тебя не узнала, – сказала она в аэропорту при встрече.

А потом, когда увидела меня босиком:

– Ноги как в детстве.

В маме умертвитель сшибался с оживителем – как во всех нас.

Она была вся из осколков.

То мама, то баба, то сука, то святая, то дурная, то чумная, то бабушка, то девочка, то птичка…

Как сказал Сесар Вальехо: «Моя мать смотрела на меня с сожалением, потому что я состарился в своём времени, а в её времени никогда не состарюсь».

Жена моего отца слушала меня, сидя в Вене, и её смертный взгляд скользил по моему лицу, не узнавая.

То тот осколок осилит, то этот.

То оживитель небесный, то мракобесный умертвитель.

Ох уж эти осколки, ошмётки, огрызки…

Мы либо умерщвляем себя напрочь, либо оживляем по крупице.

И других тоже – по крупице или напрочь.

Либо – либо.

Мама это хорошо умела.

В этих делах она была несравненна.

Но главное в ней было не это.

Главной была девочка Алла.

Она рассказала мне в Берлине, что в детстве на Сахалине не уберегла щенка, с которым гуляла.

Он сорвался с поводка и попал под колёса грузовика, вёзшего солдат на учения.

И моя старая мама – девочка Алла – не могла сдержать слёзы, они текли по её морщинам.

Этого щенка звали Волчек.

Когда я тебя вспоминаю, мама, то вижу