Ева-пенетратор, или Оживители и умертвители - Александр Давидович Бренер

футбол, как Пикассо рисовал. Но с футболом всё ясно: нужно гол забить. А в искусстве? Пикассо сначала от комплекса неполноценности страдал и тужился – то одно придумывал, то другое.

А ближе к старости махнул рукой и расслабился и пошёл писать свои гениально экспрессивные работы про мужчин и женщин и про их страсти по десять штук в день».

В другом письме Ригвава отозвался об авторе «Авиньонских девиц» так: «Он был, наверное, самым одарённым художником всех времён и народов. Он был как Месси в футболе или как Майкл Джордан в баскетболе. И даже больше. Его способности изобразительной экспрессии необыкновенны и удивительны. Этой его одарённости можно поражаться снова и снова. Но на этом всё и кончается. Больше у него ничего нету. Он ничего не сделал – разве что деньги. Он стал первым в истории искусства художником-миллионером!»

Сесар Вальехо был более великодушен к Пикассо.

Он однажды написал, что Пикассо выполнял своё домашнее задание, как очень прилежный школьник.

Я не спорил с Гией, но привёл ему несколько других мнений о творчестве Пикассо. Например, я указал, что философ Бадью считает, что искусство Пикассо – аффирмация фигуры, человеческой фигуры.

А Гия в ответ:

– Ну так что, теперь будем верить Бадью?

Я:

– Нет, не обязательно.

А он, лукаво:

– Почему же? Я верю.

На это я ему указал, что Улитин про Пикассо так сказал: «Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог».

А Ригвава в ответ:

– А кто такой Улитин?

Тогда я указал, что Рене Шар сказал, что Пикассо выставил тысячу полотен перед лицом Ничто.

А Гия в ответ:

– Вот тебе другая цитата, из Борхеса: «Думать – это не значит вспоминать. Думать – это значит забывать».

А я:

– А Агамбен сказал: «Думать – это значит развивать мысли других».

На это Гия ничего не ответил.

Сам я отношусь к Ригваве с огромным уважением.

Он исключительно хороший художник – лучший из тех, кого я лично знаю.

Настоящий, неподдельный художник.

Хотя Гия не выставил тысячу полотен перед лицом Ничто, зато написал несколько превосходных картин.

Я видел некоторые из них в оригинале, а другие на фото.

Одним из главных мотивов живописи Ригвавы является сердце.

Он изображает это сердце похороненным под грудой всяких ненужных вещей – похеренное, загубленное, посрамлённое и умерщвлённое сердце.

Это – современное человеческое сердце, на которое забили болт, которым вытерли жопу, которое разодрали на кусочки, на которое наплевали с высокой колокольни, которое сбросили со счетов, которым побрезговали и погнушались.

Такие сердца повсюду.

Гия показал мне фотографии своих сердечно-бессердечных картин, и я ахнул от восхищения и возбудился.

Вот настоящий художник и собеседник – он раздражает, тревожит, радует, заставляет мыслить и оживляет.

Но иногда я Гию побаиваюсь.

Он мне однажды написал: «Ты так и не научился рисовать, Саша!»

Самое худшее и самое лучшее

Самое худшее – это когда всё на свете кажется тебе пропащим.

Значит, ты сам пропал – незаметно для себя умертвился.

Радищев, например, никогда не считал Россию окончательно умерщвлённой.

Он воображал себе иную, раскрепощённую, выпутанную и сбежавшую на волю Россию – вроде лесной нимфы.

Батюшков, Баратынский, Пушкин, Толстой, Лесков, Тютчев, Фет, Григорьев, Достоевский, Блок, Платонов, Хлебников, Цветаева, Клюев, Ремизов, Есенин, – все они воображали раскованную и незапятнанную, невозбранную и просветлённую Россию.

А некоторые, как, например, Шаламов, за эту Россию вступали в рукопашный бой с чудищем огромным и стозевным.

Ни Платон, ни Спиноза, ни Беньямин, ни Делёз тоже мир не проклинали.

Они хотели всё вокруг оживлять – и точка.

Жюльен Купа не ноет, а придумывает безошибочные способы оживления умерщвлённого мира.

В этом деле, конечно, необходимо ПРИЗВАНИЕ – так Наталия Гинзбург определяет одержимость, без которой человеческое существо – всего лишь пряник или тряпка.

Гинзбург говорит, что если призвания-одержимости нет у взрослых, то это очень плохо сказывается на их детях.

Сейчас одержимости в людях ужасающе мало.

И всё-таки ужасаться – ужасно однобоко.

Мне одна девушка из Москвы недавно написала: «Все вокруг сволочи и все мрази. Я одна в белом пальто стою на краю мира».

А я ей: «Ты, наверное, шутишь?»

И привёл в ответ старую хасидскую байку.

Вот она, ниже.

Молодой хасид пришёл в синагогу и сказал рабби Лейбу:

– Я посмотрел на мир – какой ужас!

Рабби Лейб ответил:

– Кто сказал, что ты видел мир, Хаим? Ты видел своё отражение в нём, шмендрик!

Философ в борделе

Когда-то в Берлине я повстречался с редактором одного небольшого, но престижного немецкого издательства.

Встреча была совершенно случайной и необязательной.

Писательница Юлия Кисина притащила этого господина в квартиру, которую мы тогда с Варькой снимали.

Нам пришлось распить с ними бутылку вина, а потом ещё одну, кажется.

Если я не ошибаюсь, редактор пришёл уже под градусом и с каждым новым глотком его развозило всё более.

Он болтал безостановочно – о разных писателях, с которыми имел дело в своём издательстве.

Кажется, в его обязанности входили переговоры с авторами.

Это издательство выпустило книжку моего любимого философа – Джорджо Агамбена.

Как же мне было не полюбопытствовать: не встречал ли редактор Агамбена?

Услышав мой вопрос, этот господин от важности нахохлился:

– Да, я встречался с Агамбеном! Он жил здесь в академической резиденции. Я с ним обедал во вьетнамском ресторанчике, им облюбованном. Он там ежедневно заказывал одно и то же кушанье: рис и овощи. Он сказал, что это правильно – есть всегда одно и не гнаться за разнообразием.

Тут редактор умолк, а потом хихикнул таинственно:

– Но это еще не всё, что я помню об Агамбене.

Он явно хотел меня заинтриговать, и это ему удалось, конечно же.

– А что ещё? – вскричал я не своим голосом.

Редактор осклабился.

– Агамбен поинтересовался, не знаю ли я какой-нибудь хороший берлинский бордель, куда он мог бы отправиться. И я собрал для него необходимую информацию. Есть в городе один весьма эксклюзивный публичный дом, куда я направил философа.

Сказав это, редактор поглядел на меня со скверной улыбочкой.

Я смешался и уже не знал: верить этому сообщению или считать его пошлым редакторским вымыслом?

Больше об Агамбене ни слова не было сказано.

Редактор и Кисина покинули наше прибежище, и мы вздохнули с облегчением.

Но дело уже было сделано: моё бедное воображение заработало.

Я стал фантазировать и прикидывать, что случилось с моим любимым философом в фешенебельном берлинском лупанарии.

По-моему, всё происходило следующим