Ева-пенетратор, или Оживители и умертвители - Александр Давидович Бренер

Я собакам и кошкам казался дружком Иисусом,

Каждой твари забитой я другом неназванным был.

…Если буду в раю и Господь мне покажется глупым,

Или слишком скупым, или, может, смешным стариком, —

Я, голодный как пёс, откажусь и от райского супа —

Не такой это суп – этот рай – и Господь не такой!..

И уйду я из неба – престольного Божьего града,

Как ушёл от земли и как из дому как-то ушёл…

Ухожу от всего… Ничего, ничего мне не надо…

Ах, как нищей душе на просторе вздохнуть хорошо!..

Живопись и ритуал

Сидя в библиотеке на больном заду (в последнее время мучит геморрой), я прочитал интересную историю о Рене Магритте.

В его брюссельский дом, обустроенный очаровательной Жоржеттой, приходили почитатели: взглянуть на полотна знаменитого сюрреалиста и провести с ним минуточку.

– Тук-тук-тук!

Магритт вежливо впускал их в дверь, дружески приветствовал и галантно направлял в свою студию.

Посетитель устремлялся в указанном направлении… и вдруг…

Что такое?!

Пинок под зад?!

Ааааааааа!

Какое потрясение!

Однако, повернувшись к Магритту, поражённый любитель искусства обнаруживал всё ту же радушную физиономию гостеприимного хозяина.

Будто никакого пинка и в помине не было.

Приходилось мириться и делать вид, что всё замечательно.

Вот так Магритт – мастер на все руки и ноги!

Одной живописи ему не хватало – нужен был ритуал.

Коллекционер

Это история венского коллекционера.

Звали его Ханс Пуш, но мы с Варькой называли его по-своему: херр Пушка.

Когда-то он был большой шишкой на австрийском телевидении, но те времена миновали.

Впрочем, он по-прежнему выглядел вроде здоровенной шишки на лбу: синеватый, крепкий, лоснящийся.

Правда, к моменту нашего знакомства эта шишка заметно размякла и съёжилась, оплыла и покрылась трещинами, однако хозяйского вида не потеряла.

Деньги у неё водились, причём немалые.

А жила эта шишка в роскошном венском доме в стиле югендштиль – с очень красивой парадной дверью.

Я смутно припоминаю, как мы с херром Пушкой познакомились.

У него был сын (он и теперь есть) – мазила весьма посредственный.

Сей парень учился в Москве в Строгановском училище и недурно говорил по-русски.

Мы пару раз сидели с ним в Cafe Museum, наискосок от Сецессиона, недалеко от венской Академии искусств, чей фасад мы однажды покрыли неприличными граффити – свастиками, вульвами и фаллосами.

Мы тогда увлекались граффити и желали выразить своё отвращение к этому почтенному учебному заведению.

А сами так и не научились рисовать!

Вот через этого-то сынка-художника мы и познакомились с папашей Пушем.

Он кое-что слыхал о моих выходках в Москве, и его развеселила история о том, как я вызывал президента Ельцина на боксёрский поединок на Красной площади.

Это ему напомнило выходки Артюра Кравана, которого он уважал и публикации о котором коллекционировал.

Да, херр Пушка был коллекционером.

Ничего конкретного мы о его коллекции не знали, никогда её не видели.

Нам было достаточно того, что он стал покупать наши рисуночки.

Разве это само по себе не замечательно?

Наконец-то нашёлся человек – по слухам, настоящий коллекционер, – который не просто заинтересовался, но воистину увлёкся нашими лубками и готов был выложить за них небольшие, но осязаемые деньги.

Ура!

Мы в то время изображали голых девушек – нимф, нимфеток, нимфоманок, нимфо-амазонок, нимфо-страстотерпиц и нимфо-муз.

Это был второй – эротический – период нашего рисования.

А первый, политический, когда мы малевали всякие демонстрации, поджоги автомобилей и насильственные действия, направленные на подрыв существующего строя, закончился.

Нам эта тема наскучила, да к тому же никто эти сценки не покупал.

Ну и вообще: если ты хочешь подрывать существующий строй, то нужно это делать, а не рисовать.

Мы это и делали.

Рисовать же стоит только то, что ведёт тебя к истокам рисования – к пещерам, в которых жили самые первые рисовальщики: палеолитические художники.

А что они рисовали на своих скалах?

Зверей, богов и дев с вульвами.

А частенько и всё это разом: дево-зверо-богов.

Рисунки у наших пращуров получались взаправду великолепные, ибо они рисовали оленей теми же руками, которыми на этих оленей охотились, а дев – теми же дланями, которыми тех дев ласкали, а богов – теми десницами и шуйцами, которыми богов приветствовали (это единодушие воображения и действия есть бесспорный залог гениальности).

Рисовать ведь стоит лишь тогда, когда то, что ты рисуешь, освобождает тебя от каторги ума и кандалов сердца.

И ты в процессе рисования перестаёшь быть собой и становишься амёбой, как Вольс, или девчонкой, как Сай Твомбли.

Мы это пробовали.

При желании наши рисунки можно было назвать примитивными, неумелыми, беспомощными.

Но мы от них по-настоящему обалдевали иногда.

Нам нравилось захватывать акварель на кончик кисточки и выводить сосок или лобок, а тушью обозначать пупок или глазок.

Нередко после этих сеансов рисования мы падали на постель, совершенно разгорячённые.

Или шли на какой-нибудь вернисаж и вытворяли хулиганскую выходку.

Искусство ведь для того и существует, чтобы возбуждать в себе оживителя и вываливать на умертви-теля горы смеха и тонны негодования.

Но возникал вопрос: а других существ наши картинки могут растормошить и встряхнуть?

Это необходимо было выяснить.

И вот тут-то пригодился херр Пушка.

Мы продали ему уже целую кучу рисунков, а в гостях так и не побывали.

Обычно он нас сам навещал и выбирал наисрамнейшие, наибесстыднейшие, наищекотливейшие картинки.

Например, он обожал изображения голых дев, сидящих на острых предметах, – саблях, пиках, колах, кактусах.

Это были образы страстотерпиц, испытательниц и воительниц.

Коллекционер всматривался в эти не слишком-то серьёзные произведения, глаза его загорались, рот кривился, пальцы впивались в хрупкие листы, а взволнованный голос произносил: «Я возьму эту и эту. И вот эту ещё».

А потом он залезал в карман и извлекал оттуда новенькие ассигнации.

И исчезал до следующего случая.

Но однажды херр Пушка позвонил и сказал:

– Приходите ко мне – хочу угостить вас вином и пирожными.

«Ура! – возликовали мы. – Коллекцию его увидим! И наши работы в ней!»

Кабина старинного лифта вознесла нас на последний этаж бесподобного строения.

Бывшая шишка австрийского телевидения встречала нас в дверях, ласково осклабившись.

На столе в гостиной стояла закуска, доставленная из лучшей кулинарии города.

На стене висел мифологический пейзаж кисти Оскара Кокошки.

Мы выпили.

Херр Пушка принёс несколько книг, посвящённых Артюру