Ева-пенетратор, или Оживители и умертвители - Александр Давидович Бренер

Да, давным-давно – похерено и похоронено.

История самурая

Когда-то один самурай решил уйти в монахи.

И ушёл.

Через много лет он стал знаменитым дзэн-мастером, к которому стекались ученики со всей Японии.

У него была слава – о-го-го!

Мудрые слова этого дзэн-мастера передавались из уст в уста.

Но однажды хижина этого человека опустела – нетути.

Только на стене осталась записка:

«Если цветок не разговаривает, почему я должен?»

Стодолларовая умертвительница

Мне всегда нравилось рассматривать публику на вернисажах, мимолётно подмечать детали в возбуждённом сборище.

Конечно, обычно там одни рожи – на это уже Гоголь обратил внимание.

Рож и при Державине было много, и при Федотове, и при Параджанове.

А вот ты не рожу попробуй найти, а лик!

В тот день в Лондоне на открытии многолюдной выставки я приметил рубашку на худощавой женщине – невероятно белую прозрачную блузку, а под ней – торчащие соски.

Мне она понравилась.

Тонкая цепочка виднелась в расстёгнутом вороте.

А лицо у женщины было взрослое, с морщинами.

Чем-то она напоминала индейца из племени оджибве.

Я вдруг представил себе жизнь с этой красавицей – какое-то новое, небывалое существование то ли в вигваме, то ли в шатре, то ли в хижине.

Или, может, в шалаше посреди тропического леса?

Представил, как мы с ней просыпаемся утром в мокрой от росы постели и находим питона под подушкой: ужас какой!

А потом обнимаемся и хохочем как безумные: змея нам обоим приснилась, оказывается.

И вдруг вижу: я на очередной выставке и смотрю на эту женщину.

Страх какой.

Но вот что удивительно: она тоже на меня уставилась.

Я уж не помню, какая это была выставка.

Кажется, Сай Твомбли в Tate Modern – множество картин, и все хорошие.

Тут я улыбнулся этой незнакомке и отвесил ей небольшой поклон.

Я и раньше так поступал с другими незнакомками на выставках.

Чаще всего они делали вид, что не замечают моих улыбочек.

И отворачивались.

Я никогда не завязал дружеских отношений на открытиях выставок.

А любовные отношения я завязывать и не помышлял: я Варьку люблю до беспамятства.

Она для меня и Саския на коленях, и Венера с зеркалом, и нимфетка Генри Дарджера.

Но вернёмся к той выставке.

Я улыбнулся прекрасной незнакомке, и смотрю – глазам своим не верю! – она ко мне сама идёт, эта пава с сосцами стоячими.

И чем ближе, тем больше похожа на индианку из племени сиу.

И не просто на индианку, а на их вождя гордого!

В голове мелькнуло: мы с ней сейчас Tate Modern наизнанку вывернем, так что все картины и скульптуры кликушами заголосят.

Тут она ко мне подошла и промолвила что-то низким тягучим голосом – какую-то фразу, очень красивую.

Я не понял, дурак растерянный.

Попросил её повторить, пожалуйста.

Тогда она ухмыльнулась накрашенными губами, залезла в карман своих брюк и извлекла оттуда замшевый кошелёк.

И – что бы вы думали? – достала бумажку в сто долларов.

– Вот, – говорит. – Это вам.

Причём фразу эту она сказала по-русски, на чистом московском наречии.

Я деньги взял, разумеется.

И стоял.

А она опять ухмыльнулась яркими губами, отвернулась – и прочь.

Только и видел её стройную спину под белоснежной блузкой.

Гарун

Недавно один молодой человек сказал мне:

– Ты нападал на музеи и галереи. А как же всё остальное?

Я ответил:

– Нападаешь на то, что больше всего жить мешает.

И вдруг я вспомнил, что нападал отнюдь не на одни галереи.

Я вспомнил, как бомбил кетчупом белорусское посольство в Москве.

Вспомнил, как ломился в Министерство обороны на Арбатской площади, чтобы вручить министру домашние тапочки.

А потом я вспомнил Гаруна.

Мы с Варькой познакомились с ним в Лондоне на одной анархистской вечеринке.

И не расставались потом две недели.

Две недели мы с Гаруном атаковали аппараты власти.

Это про него сказал поэт:

Кто-то чистит ружьё на кухне.

Что толку толковать о запредельном?

Гарун был иранцем, покинувшим Иран после исламской революции 1979 года.

А во время революции он активно участвовал в свержении шахского режима.

Гарун говорил:

– Мы, студенты, бунтовали в Тегеране, а потом пришли муллы и нашу революцию украли.

Он ненавидел и старых, и новых правителей Ирана.

Правителей Британии Гарун тоже ненавидел.

Он был одержимым – в высоком, благородном значении этого слова.

Что ещё Гарун ненавидел?

Поганый фейерверк экономики, который дымит повсюду.

Покупал Гарун мало – предпочитал вообще не заходить в магазины.

Он обитал в скромной квартирке, предоставленной ему – политическому беженцу – лондонскими властями.

Там всё сияло чистотой, как в каюте исправного матроса.

После анархистской вечеринки Гарун зазвал нас к себе и угощал персиками и виноградом:

– В Иране персики и виноград в сто раз лучше. Во всяком случае были.

Я сказал, что и в Алма-Ате они были лучше.

Но Гарун уже забыл о фруктах.

– Послушай, – оборвал он меня, – нужно нападать на власть имущих.

Глаза его загорелись, небольшое плотное тело заёрзало на табурете.

Он – степенный, несуетливый – воспламенялся при мысли об атаке.

Это про Гаруна сказал поэт:

Кто-то, плача, идёт за гробом.

Как, скажите, вступить теперь в Академию?

Гарун сварил в турке очень крепкий кофе, а потом достал из-под дивана ящик с инструментами: молотки, напильники, дрель, отвёртки.

– Вот, – сказал он, – у нас есть два молотка. Для начала хватит.

– Что мы будем делать? – спросила Варька.

Гарун улыбнулся:

– Тут поблизости есть один банк, который молотка просит. Как и все остальные банки.

Мы с Варькой сидели поражённые и соображали: а вдруг он провокатор?

Гарун посмотрел на нас и вспыхнул:

– Вы что, мне не верите?

И мы мгновенно устыдились, потому что было ясно: Гарун – не провокатор.

В ту ночь мы разбили витрину банка и написали на фасаде: FUCK YOU.

Но это было ещё не всё – Гарун только разыгрался.

Это про него сказал поэт:

Вот крестьянин идёт с корзиной хлеба. Не написать ли мне об alter ego?

Он действительно был похож на крестьянина: основательный, внимательный, молчаливый.

Мы жили у него две недели и ели вкусные иранские блюда: рис с зелёной чечевицей, тушёные баклажаны, печёные помидоры, куку-омлет и лавашак – фруктовую пастилу.

Гарун, как и