Ева-пенетратор, или Оживители и умертвители - Александр Давидович Бренер

в 23-м веке писатели будут сочинять только названия книг, а читатели всё остальное допишут в воображении.

За один присест я сочинил сразу четырнадцать великолепных названий:

1. ЗАГОВОР ГОЛОВОНОГИХ

2. ГОЛОЛЁД ДЛЯ ГОЛОНОГИХ

3. ПОЛЁТ БЕЗ ХЛЕБА ПО КРАЮ НЕБА

4. ГОРЯЧАЯ ПЧЕЛА НА ЧЕЛЕ ХОЛОДНОГО ЧЕЛОВЕКА

5. ИМЯРЕК ТУАРЕГ

6. КОШАЧИЙ АНУС И БОГ ВСЕХ ВХОДОВ И ВЫХОДОВ ЯНУС

7. СЛУЧАЙ ТУБЕРКУЛЁЗА У ТУБЕРОЗЫ

8. РОЗА БЕЗ ЗУБОВ, НО С ЗАНОЗОЙ

9. РУСАЛКА-ПРОВИНЦИАЛКА

10. ТЯЖКАЯ НОША КИТА-КНИГОНОШИ

11. О БОЖЕ!

12. ТРОПИНКА БЕДСТВИЙ БЕЗ ВСЯКИХ ПОСЛЕДСТВИЙ

13. КАНДАЛЫ СЕРДЦА

14. ЕВА-ПЕНЕТРАТОР

Последнее название мне особенно понравилось.

По-моему, оно красивое и многообещающее.

Из него может вырасти эпическая поэма, философский трактат или порнологический опус.

Но можно это название оставить и просто так: название без произведения.

Павел Улитин сказал: «Литература начинается с двух экземпляров».

А как она кончается?

Названием ненаписанной книги.

История про обезьяну

Знаете ли вы, как обезьяну учили писать стихи?

Это поучительная история.

Сначала учителя привязали обезьяну к стулу.

Потом прикрепили к её лапе карандашик.

(Бумага уже была пришпилена к столику.)

Затем в комнату вошёл главный учитель.

Он положил руку на плечо обезьяны.

И прошептал ей в самое ухо:

– Ты сидишь тут как всемогущий Господь, макака. Почему бы тебе не написать парочку стихотворений?

Даная

Я припоминаю голландскую тюрьму и её обитателей.

Чёрный парень с острова Кюрасао подошёл ко мне в тюремном коридоре и спросил, нет ли у меня лезвий для бритвы – у него они кончились.

Я дал ему два лезвия.

На следующий день он попросил у меня носки.

Я сказал, что у меня только одна пара, а он: «Так мне и нужна одна!»

Я промямлил, что носки мне необходимы, и он на меня обиделся, но через день опять подошёл и попросил рубашку в клеточку.

Узнав, что я попал в тюрьму за испорченную картину Малевича, этот парень сказал уважительно:

– Ты, как Боб Марли, уже вписан в историю!

Позже я познакомился с голландским цыганом – королём наркодилеров.

Он предложил мне сигарет, а если нужно и покрепче что-нибудь.

Он был красавчик – с синими выбритыми щеками, с выпуклой волосатой грудью, с нежной улыбочкой.

Его посадили на целых семь лет – громадный срок для наркоторговца в Голландии.

Но он, по его словам, ворочал очень крупными партиями.

И всё равно был уверен, что его раньше срока выпустят.

В Нидерландах люди гниют в каталажке, но не сгнивают заживо.

Позже я сошёлся с толстяком, чья камера находилась поблизости.

Он был гангстером, страдавшим от ожирения.

Сидел уже давно, и это окончательно его расстроило.

Он ел безостановочно: колбасу, сыр, арахисовое масло, консервы, сладости.

Всё это он покупал в тюремной лавочке.

Но главным моим знакомцем стал женоубийца Йорг.

Да – настоящий немецкий женоубийца!

Дядя почти двухметрового роста, с жирными волосами и прыщавым лбом, Йорг подошёл ко мне на прогулке: унылая физиономия.

На плечах его рубахи лежал толстый слой перхоти, и весь он казался затхлым, тронутым тлением.

– Привет. Как ты тут?

– Ничего, – ответил я, хотя на душе было пакостно.

– Меня зовут Йорг, – сказал он. – Ты уже слышал обо мне?

– Нет, – сказал я, пукнув от смущения.

– Я убил свою жену, – улыбнулся Йорг. – Это случилось десять лет назад, но она каждую ночь приходит ко мне.

С этого дня Йорг прилип ко мне.

Другие зэки избегали его.

Однажды он сказал, что страдает тяжёлой депрессией, поэтому его перевели из немецкой тюрьмы в голландскую.

Тут мягче, деликатнее.

А в суровой немецкой тюрьме он провёл целых девять лет, и ему там пришлось солоно.

Он дважды пытался убить себя, но дело не сладилось.

Йорг рассказывал и другие вещи, но они выветрились из моей памяти, а присочинять мне не хочется.

Мы прогуливались по тюремному двору и болтали о том о сём.

А потом друг-убийца исчез: фью-фью!

Я не видел Йорга около месяца.

Стал уже забывать о нём; готовился к освобождению.

И тут случилось нечто странное, о чём я до сих пор вспоминаю с изумлением.

Была ночь, я спал в своей камере тяжким сном узника.

В тюрьме снятся сладкие сны – такова иллюзорная арестантская компенсация.

Я сжимал тугие бока какой-то красавицы, проникал в её ягодицы налитые…

Но мои альковные видения были внезапно прерваны молодым охранником, вошедшим в камеру.

Этот парень неплохо относился ко мне – считал чем-то вроде недотыкомки.

Он тряс меня и шептал:

– Просыпайся, Александр…

А когда я продрал глаза:

– Пошли к Йоргу… Ему помощь нужна…

Это было, конечно, против всех установлений – тащить меня ночью в камеру другого заключённого.

Такого в тюрьме не бывает – ни-ни.

И всё-таки он меня потащил.

Мы прошли два коридора и остановились перед дверью окованной.

Охранник вытащил из связки ключ – отворил узилище.

В нос шибанул запах склепа и протухшей живности.

Электричество в камере работало – вопреки ночным предписаниям.

Йорг лежал на койке ничком, погрузившись лицом в подушку тюремную.

– Эй! – окликнул его охранник. – Александр пришёл.

Большое тело на кровати пошевелилось и замерло.

Охранник скорчил кислую физиономию:

– Ты же хотел Александра, Йорг.

Йорг пробурчал что-то невнятное.

– Ладно, – махнул рукой охранник. – Я вас оставлю. Поговорите чуток.

Он показал мне жестами: присядь на койку, приласкай его…

И вышел вон.

– Йорг, – сказал я, помедлив.

Ответа не последовало.

Я подсел к нему и промямлил:

– Йорг…

Без всякого результата.

И тут я увидел: на стене висит картиночка.

Боже ж ты мой!

Это была не порнография, а нечто куда более вопиющее.

Это была «Даная» Густава Климта – невероятное, непристойное, беззаконное изображение женского оргазма во всей его самозабвенности.

Даная, дочь аргосского царя Акрисия, была заключена в подземелье, ибо её отец боялся ребёнка, который мог родиться у Данаи, и который, согласно предсказанию, должен был убить деда своего.

Царь лишил свободы свою ни в чём не повинную дочь.

Но там, в её подземной тюрьме, Данаю увидел всеведущий Зевс – и пленился её красотой.

В виде золотого дождя Зевс пролился в Данаю – в её промежность сладчайшую.

Господи пресвятой!

Я уставился на цветную репродукцию и забыл обо всём существующем.

Исчезла голландская тюрьма.

Сгинула камера Йорга несчастного.

Не стало его – лежащего вниз лицом на койке уродливой.

Пропали стены – острожные, позорные.

Вся Земля испарилась с миллионами своих узников.

Осталась одна Даная – с сомкнутыми очами сновидческими, скрюченная от наслаждения, с бледными ляжками, сведёнными оргазмической судорогой, с