Прогулки - Генри Дэвид Торо

Он встал и, синий плащ надев, исчез:

С утра ему опять в луга и в лес[26].

Где еще в целом свете отыщешь земли столь протяженные, как те, которые занимают наши огромные Штаты, земли столь же богатые и плодородные, столь же разнообразные плодами и одновременно столь же густо заселенные европейцами, как наши земли? Мишо[27], знакомый лишь с небольшой их частью, утверждает, что «виды высоких деревьев в Северной Америке куда многочисленнее, чем в Европе; в Соединенных Штатах существует более ста сорока видов, в высоту превышающих тридцать футов, во Франции же таких размеров достигают лишь тридцать видов». В дальнейшем ботаники с лихвой подтвердили его наблюдения. Гумбольдт приехал в Америку, дабы исполнить юношеские мечты о тропической растительности, узрел ее в наивысшем великолепии в первозданных лесах Амазонки, самом обширном на свете уголке дикой природы, и красноречиво описал. Географ Гюйо, сам европеец, заходит того дальше – в такие дали, куда я за ним следовать не готов, – однако не в утверждении: «Подобно тому как растение создано для животного, как растительный мир создан для мира животного, так Америка создана для человека Старого Света. <…> Человек Старого Света отправляется в путь. Оставив высокогорья Азии, он, минуя за краем край, двигается к Европе. И каждый его шаг отмечает новая цивилизация, совершеннее предыдущей, и вящая мощь развития. Достигнув Атлантики, человек останавливается на берегу неведомого океана, пределы которого ему неизвестны, и на миг поворачивает шаги вспять». Истощив богатую европейскую почву и почувствовав в себе новые силы, человек, «как на заре времен, возобновляет авантюрное продвижение к западу». Вот вам Гюйо.

Из этого стремления на запад, натолкнувшегося на препятствие Атлантического океана, развилась коммерция и промышленная деятельность современности. Мишо-младший в труде «Путешествия к западу от Аллеган в 1802 году» рассказывает, что на недавно заселенном Западе его постоянно спрашивали: «Из какой части света вы родом?» Словно эти обширные и плодородные территории естественным образом стали местом встречи и проживания для всех обитателей земного шара.

Используя старомодное латинское выражение, позволю себе сказать: «Ex Oriente lux; ex Occidente frux». Свет с Востока, плоды – с Запада.

Сэр Фрэнсис Хед, английский путешественник и генерал-губернатор Канады, сообщает нам, что «в обоих полушариях Нового Света, и северном, и южном, природа не только создала эскизы своих произведений в более широком масштабе, но и общее полотно написала более яркими и дорогими красками, нежели те, которыми пользовалась для набросков и украшения Старого Света. <…> Небо Америки кажется неизмеримо выше, лазурь его чище; тамошний воздух свежее, стужа крепче, луна крупнее, звезды ярче, гром оглушительнее, молнии живее, ветер неистовее, дожди сильнее, горы выше, реки длиннее, леса обширнее, равнины просторнее». Этого утверждения, по крайней мере, достанет, чтобы возразить на отзыв Бюффона об этой части света и плодах ее.

Линней давно заметил: «Nescio quae facies laeta, glabra plantis Americanis», то бишь: «Мне невдомек, отчего у американских растений облик столь радостный и покойный», вдобавок, я полагаю, в здешних краях нет или очень мало Africanae bestiae, африканских зверей, как называли их римляне, так что и в этом отношении здешние края как нельзя лучше приспособлены для жительства человека. Нам рассказывают, что в трех милях от центра ост-индского города Сингапура тигры ежегодно уносят жителей, но в Северной Америке путник едва ли не повсеместно может устроиться на ночлег в лесу, не опасаясь диких зверей.

Эти утверждения ободряют. Если Луна здесь кажется больше, чем из Европы, пожалуй, и Солнце тоже. Коль скоро американские небеса кажутся неизмеримо выше и звезды ярче, по моему мнению, эти факты символизируют высоту, которой способны достичь философия, поэзия и религия здешних обитателей. В конце концов, пожалуй, духовные небеса представятся американскому разуму настолько же выше, а знамения, что усеивают их на манер звезд, настолько же ярче. Ибо я верю, что климат подобным образом действует на человека, словно бы в горном воздухе содержится нечто такое, что воодушевляет и питает дух. Под таким влиянием не достигнет ли человек вящего совершенства как помыслами, так и телом? Или вовсе не важно, много ли в его жизни туманных дней? Я уверен, что воображение наше разовьется, мысли очистятся и прояснеют, возвысятся, как наше небо; понимание наше сделается полнее и шире, подобно нашим равнинам, и в целом разум наш обретет размах, подобно нашим грому и молнии, нашим рекам, горам и лесам, а души наши глубиною, величием и широтой сравняются с нашими внутренними морями. Может статься, и в самом облике нашем путешественнику привидится нечто такое – что именно, он не поймет, – пронизанное laeta и glabra, радостью и покоем. Иначе к чему продолжается жизнь и зачем открыли Америку?

Американцам едва ли нужно объяснять: «На запад звезда империи держит путь»[28].

Как истому патриоту, мне пристало стыдиться мысли о том, что Адам в раю расположился привольнее, чем американцы в нашей глуши.

Наши симпатии в Массачусетсе не ограничиваются Новой Англией; и пусть от юга мы отчуждены, но тянемся к западу. Там родина младших сыновей: так скандинавы ради наследства отправляются за море. Древнееврейский учить поздновато; куда важней понимать современный жаргон.

Не так давно я отправился полюбоваться видами Рейна. И будто бы очутился во сне о Средневековье. Я плыл по этому историческому потоку, но не только в воображении, проплывал под мостами, которые строили римляне и чинили герои последующих времен, плыл мимо городов и замков, самые наименования которых ласкали мой слух, как музыка, и каждый из них был предметом какой-то легенды. Были там и Эренбрайтштайн, и Роландсек, и Кобленц, о которых я знал лишь из истории. Их развалины меня особенно интересовали. От этих вод, долин и холмов, покрытых виноградниками, казалось, доносилась негромкая музыка, будто бы крестоносцы отправлялись в Святую землю. Я проплывал мимо, как зачарованный, точно вдруг перенесся в героическую эпоху, и дышал атмосферой рыцарства.

Вскоре после того я отправился полюбоваться видами Миссисипи и, продвигаясь при свете сего дня вверх по течению, я наблюдал пароходы, на которые грузили лес, пересчитывал поднимающиеся города, рассматривал свежие развалины Нову[29], наблюдал индейцев, переправлявшихся через реку по дороге на запад[30], и подобно тому, как раньше я смотрел на Мозель, теперь я смотрел на Миссури и на Огайо, слышал легенды Дубьюка и утеса Вайноны, – по-прежнему думая больше о будущем, чем о прошлом или настоящем, – я понял, что это Рейн, только иного рода, что здесь еще предстоит заложить основания