Прогулки - Генри Дэвид Торо

замков и перекинуть через реку знаменитые мосты; у меня появилось чувство, что эта эпоха сама по себе героическая, пусть мы того и не знаем, поскольку герой – обычно скромнейший и незаметнейший из людей.

Запад, о котором я повествую, лишь иное название дикого состояния, а веду я вот к чему: дикость есть сохранение нашего мира. Каждое дерево посылает свои корешки на поиски дикого состояния. Города любой ценой привносят его к себе. Люди ради него бороздят океаны. Из лесов и пустошей привозят кору и тонизирующие средства, которые укрепляют силы человека. Наши предки были дикари. История Ромула и Рема, которых выкормила волчица, не пустая придумка. Основателей каждого государства, достигшего высокого положения, укреплял и питал тот же дикий источник. Именно потому, что детей Империи выкормила не волчица, их победили и выгнали прочь дети северных лесов, вскормленные волчицей.

Я верую в лес, и в луг, и в ночь, в которой растет зерно. В чае нам потребен настой из тсуги или туи. Подкреплять себя питьем и пищей – вовсе не то же самое, что предаваться чревоугодию. Готтентоты с жадностью поглощают сырой костный мозг куду и других антилоп: для них это в порядке вещей. Некоторые из наших северных индейцев едят сырой костный мозг северного оленя, равно как и прочие его части, в том числе и верхушки рогов, если они еще мягкие. И в этом они, наверное, опередили парижских поваров. Они получают то, чем обычно поддерживают огонь. Чтобы растить настоящих мужчин, это, пожалуй, лучше мяса быков, откормленных в стойле, или свиней со скотобойни. Подайте мне дикость, взгляда которой не выдержит ни единая цивилизация, как если б мы жили на костном мозге куду и ели его сырым.

Существуют еще никем не занятые пространства на границах территории обитания разных видов лесных дроздов: вот куда я бы перебрался – на первозданные земли, не обжитые ни единым переселенцем; к подобной глуши, сдается мне, я уже приобвык.

Африканский охотник Камминг сообщает нам, что шкура канны, равно как и большинства антилоп, только что убитых, источает тончайший аромат деревьев и трав. Мне хотелось бы, чтобы каждый человек уподобился дикой антилопе, стал такою же неотъемлемой частью природы, чтобы самый облик его нежным запахом извещал наши чувства о его присутствии и напоминал нам о тех природных краях, где он чаще всего бывает. Я не чувствую склонности насмехаться, когда от плаща зверолова пахнет пусть даже ондатрой: сей запах мне приятнее того, который обычно исходит от одежды лавочника или ученого. Когда я вхожу в их гардеробные и прикасаюсь к их облачениям, мне на память приходят не травянистые равнины и цветущие луга, где оба могли бы часто бывать, а скорее пыльные торговые биржи и библиотеки.

Загар более чем почетен, и, пожалуй, оливковый цвет человеку – лесному обитателю – идет куда более белого. «Бледнолицый белый человек!» Неудивительно, что африканцы его жалели. Натуралист Дарвин пишет: «Белый человек, купающийся рядом с таитянином, выглядел точно бледное, взращенное искусством садовника растение по сравнению с прекрасным темно-зеленым растением, буйно разросшимся в открытом поле»[31].

Бен Джонсон восклицает:

– Сколь близко к благу то, что справедливо![32]

Так и я хотел бы сказать:

– Сколь близко к благу то, что первозданно!

Жизнь жительствует в дикой природе. Самое живое есть наиболее дикое. Еще не подчинившееся человеку, оно самим своим присутствием придает ему сил. Тот, кто неуклонно продвигался вперед и не отдыхал от трудов, кто стремительно рос и бесконечно чего-то хотел от жизни, непременно очутится в новой стране или на лоне дикой природы, окруженный сырой материей жизни. Он будет карабкаться по ползучим побегам высоких деревьев в первозданных лесах.

Надежда и будущность для меня заключаются не в лужайках и не в возделанных пашнях, не в городах маленьких и больших, а в непроходимых и зыбких болотах. Когда прежде я старался осмыслить свою симпатию к той или иной ферме, которую подумывал приобресть, я часто осознавал, что привлекают меня исключительно немногие квадратные роды[33] какой-нибудь непроходимой бездонной топи, – естественная низина в одном из углов имения. Вот какое сокровище меня ослепляло. Болота, окружающие мой родной городок, подпитывают мои силы куда больше, чем ухоженные деревенские сады. Нет цветника приятнее моему глазу, чем густые купы хамедафны болотной (Cassandra calyculata), покрывающие эти уязвимые места на земной поверхности. Ботаника не способна на большее, нежели сообщить мне названия кустарников, которые там произрастают: голубика высокорослая, подбел многолистный, кальмия узколистная, азалия и рододендрон, – и все стоят на зыбучем сфагнуме. Я часто думаю, что мне хотелось бы, чтобы фасад моего дома смотрел на эти заросли тускло-красных кустов, без всяких цветочных горшков и бордюров[34], пересаженных елей и стриженого самшита, даже без гравийных дорожек, – мне хотелось бы, чтоб у меня под окнами был клочок плодородной почвы, а не привезенная в тачках земля, которую здесь рассыпали, исключительно чтобы прикрыть песок, оставшийся после того, как вырыли погреб. Почему не устроить мой дом, мою гостиную, у такого болотца, вместо скудного собрания диковин, этого жалкого подобия Искусства и Природы, которое я называю своим передним двором? Это попытка навести порядок и придать дворику благопристойный вид после ухода каменщика и плотника, хотя совершили ее столько же ради прохожего, сколько и ради обитателя дома. Меня никогда не влекло изучать ограды, пусть самые изысканные; самые затейливые орнаменты, навершия в виде желудей и прочее вскорости мне прискучивали и претили. Коли так, отодвиньте свои пороги к самому краю болота (хотя для сухого погреба место, пожалуй, не лучшее): туда горожане не проберутся. Передние дворы не созданы для того, чтобы в них прогуливаться – разве что проходить их насквозь, а войти можно и с заднего хода.

Да, может статься, вы сочтете меня чудаком, но, если бы мне предложили жить по соседству с самым прекрасным садом, когда-либо сотворенным мастерством человека, или с унылым болотом, я, без сомнения, предпочту болото. Итак, сколь тщетны в моих глазах ваши труды, горожане!

Настроение мое неизменно улучшается пропорционально ненастью за стенами дома. Дайте мне океан, глушь, пустыню! В пустыне чистый воздух и уединение восполняют нехватку влаги и плодородия. Об этом путешественник Бертон говорит так: «Там совершенствуется нравственное состояние: становишься искренним и сердечным, гостеприимным и прямодушным… Крепкие напитки в пустыне внушают лишь отвращение. Чувствуешь острое наслаждение от одного только животного существования».

Те, кто долгое время скитались по татарским степям, говорят: «Стоило нам вернуться на возделанные земли, как нас одолевала,