Прогулки - Генри Дэвид Торо

его не истощилась, пока его образы и фантазию не поразил недуг, и который он дает по сей день там, где первозданный пыл его не угас. Все прочие литературы ныне подобны вязам, затеняющим наши дома; но мифология подобна могучему драконову дереву Западных островов: древняя, как человечество, она проживет еще столько же, даже если их не станет, ибо гниение прочих литератур лишь питает почву, на которой она процветает.

Запад готовится присовокупить свои легенды к легендам Востока. Долины Ганга, Нила и Рейна свой урожай уже дали, теперь предстоит увидеть, что вырастет в долинах Амазонки, Рио-де-ла-Плата, Ориноко, реки Святого Лаврентия. И, возможно, когда по прошествии лет свобода Америки станет выдумкой прошлого, – коль скоро она до какой-то степени выдумка настоящего, – поэты со всего света будут черпать вдохновение в американской мифологии.

Самые дикие мечты дикарей не менее истинны, хотя они, может быть, и не одобряются общим настроением, распространенным ныне среди американцев и англичан. Не всякая правда встречает одобрение здравого смысла. В природе найдется место и для клематиса, и для капусты. Одни выражения правды о чем-то напоминают, другие всего лишь разумны, как говорится, третьи – пророчества. Некоторые виды недугов даже порой служат прообразом видов здоровья. Некий геолог выяснил, что у змеев, грифонов, летающих драконов и прочих причудливых геральдических украшений есть прототипы в виде ископаемых существ, вымерших еще до сотворения человека, а следовательно, они «свидетельствуют о смутном и слабом знании о предыдущем состоянии органической жизни». Индуисты воображали, что Земля покоится на слоне, слон на черепахе, а черепаха на змее; пусть это всего лишь незначительное совпадение, однако оно не то чтобы не заслуживает упоминания: недавно в Азии обнаружили ископаемую черепаху такого размера, что выдержит и слона. Я, признаться, питаю слабость к подобным буйным фантазиям, выходящим за пределы времени и развития. Они суть высочайшие развлечения разума. Куропатка любит горох, да только не тот, который кладут вместе с нею в котел.

Коротко говоря, всё хорошее – дикое и свободное. В звуках музыки – извлекает ли их инструмент (взять хотя бы рожок летней ночью) иль человеческий голос – есть нечто такое, что своей дикостью, говорю без всякой насмешки, напоминает мне крики, которые издают дикие звери в своих родных лесах. Это их дикость, насколько я понимаю. Дайте мне в друзья и соседи людей диких, а не укрощенных. Необузданность дикаря – лишь слабое подобие ужасающего неистовства, с каким встречаются добрые люди и любовники.

Я даже люблю наблюдать, как одомашненные животные восстанавливают свои исконные права – любые свидетельства того, что они еще не совсем утратили врожденные дикие обычаи и задор; как, например, когда корова моего соседа ранней весной убегает с выгона и отважно переплывает реку, холодный серый поток родов в двадцать пять – тридцать шириною, разлившийся от талого снега. Это бизон, переплывающий Миссисипи. В моих глазах этот подвиг наделяет некоторым достоинством и стадо, само по себе достойное. Зерна инстинкта бессрочно таятся под толстыми шкурами коров и лошадей, подобно зернам в недрах земли.

От домашней скотины игривости не ожидаешь. Однажды я видел стадо из дюжины коров и быков, что неуклюже резвились и бегали туда-сюда забавы ради, точно огромные крысы или даже котята. Они трясли головами, задирали хвосты, носились вверх-вниз по склону холма; по рогам их и по проворству я заключил, что они сродни оленям. Но увы! Неожиданный громкий окрик «Тпру!» вмиг погасил их пыл, низвел их от оленины до говядины, заставил напрячь бока и мышцы[37], уподобившись паровозу. Кто, как не Лукавый, кричит «Тпру!» человечеству? Жизнь домашней скотины, как и жизнь человека, и впрямь не более чем способность к передвижению; скотина перемещает сперва один свой бок, потом другой, а человек по своему устроению уступает и лошади, и быку. Всё, к чему прикасается кнут, сковывает паралич. Кому вздумалось бы рассуждать о боках существа из гибкого кошачьего племени, подобно тому как мы рассуждаем о боках быка, откормленного на убой?

Я нахожу утешение в том, что, прежде чем превратить лошадей или быков в рабов человека, их надобно сломить, и в том, что в юности сам человек хоть сколько-то платит дань безумству, прежде чем превратиться в послушного члена общества. Несомненно, не все люди в равной степени поддаются окультуриванию, и, если, подобно собакам и овцам, большинство по наследственной склонности одомашнилось, это не значит, что и прочие должны ломать свою натуру, дабы дойти до такого же состояния. Люди в массе своей похожи, но созданы разными, дабы отличались друг от друга. Если надобно послужить низшей цели, один человек преуспеет в этом столько же или почти столько же, как другой; если ж высокой, то подобает учитывать личные выдающиеся качества. Заделать дыру, чтобы ветер не дул, способен каждый, однако никто другой не послужит цели столь необычной, как автор сей иллюстрации. Конфуций говорит: «Без шерсти шкура тигра или леопарда сходна с очищенной от шерсти шкурой собаки или овцы»[38]. Но не в обычаях подлинной культуры укрощать тигра – не более, чем воспитывать в овце свирепость, – и дубить их шкуры на башмаки: не лучшее применение, какое им можно найти.

Пробегая глазами перечни иностранных имен, будь то людей военных или авторов, писавших о тех или иных предметах, я в который раз вспоминаю: имя – ничто[39]. Например, в фамилии «Меньшиков», на мой слух, человеческого не более, чем в усах у животного: так вполне могли бы звать крысу. Какими нам кажутся имена поляков и русских, такими же и им кажутся наши имена. Их словно бы называли как в бессмысленной детской считалке: эни бени раба, квинтер финтер жаба. Я вижу мысленным взором стада диких существ, что кишат на земле, и каждому пастух прилепил некий варварский звук на своем наречии. Имена человеческие, конечно, столь же бессмысленны и ничтожны, как имена собак – вроде Боуз и Трей.

Сдается мне, если б людей называли исключительно гуртом, как они известны, философия от этого только выиграла бы. Чтобы узнать человека, достаточно было бы знать только род и, пожалуй, племя или разновидность. Мы не готовы поверить, что в римской армии у каждого рядового было имя, поскольку не предполагаем, что он обладал индивидуальностью.

Пока что наши подлинные имена суть прозвища. Я знавал мальчугана, которого за небывалую неутомимость товарищи по играм прозвали Крепышом, и это прозвище справедливо заменило собою имя, данное при крещении. Некоторые путешественники сообщают нам, что у индейца поначалу и вовсе