Прогулки - Генри Дэвид Торо

нет имени: он должен его заработать, его имя – его репутация, а в некоторых племенах с каждым новым деянием он получает и новое имя. Жаль, если человек носит имя исключительно для удобства – тот, кто не заслужил себе ни имени, ни репутации.

Я не допущу, чтобы одни только имена заставляли меня делать различия, но по-прежнему буду видеть всех людей в стадах. Из-за знакомого имени человек не сделается мне знаком. Такое имя вполне можно дать дикарю, хранящему в тайне свое варварское звание, заработанное в лесах. В нас всех таится дикарь, и, возможно, какое-то дикарское имя где-то записано нашим. Мне ясно, что мой сосед, носящий привычное имя Уильям или Эдвин, снимает его вместе с жакетом. Оно отстает от него, когда он спит или злится, распален какой-либо страстью или вдохновением. Я словно слышу, как в такие минуты домочадцы зовут его настоящим диким именем на некоем зубодробительном, а может, напевном наречии.

Всюду раскинулась наша просторная, дикая, пустынная мать Природа с такой красотой и такой любовью к своим детям, точно тигрица, однако же нас так рано отнимают от ее сосцов ради общества, ради культуры, где человек общается исключительно с человеком, – нечто вроде родственного скрещивания: оно в лучшем случае производит на свет лишь английскую знать, цивилизацию, обреченную быстро достичь предела.

В обществе, в лучших институтах человечества легко заметить до известной степени преждевременное развитие. Нам бы еще расти, оставаться детьми, а мы уже маленькие мужчины. Покажите мне цивилизацию, что привозит с лугов перегной и углубляет почву, а не ту, что полагается на горячий навоз, усовершенствованные орудия и методы одной лишь культуры!

Немало несчастных учащихся с воспаленными глазами, о ком мне доводилось слышать, выросли бы быстрее – и в умственном, и в физическом смысле, – если бы вместо того, чтобы засиживаться допоздна, честно спали бы столько же, сколько положено дуракам[40].

Даже свет знаний бывает избыточен. Француз Ньепс открыл «светочувствительность», силу солнечных лучей, оказывающую химическое воздействие: и на гранитные скалы, и на каменные строения, и на статуи из металла «одинаково разрушительно влияют часы солнечного сияния и, если бы не устроения Природы не менее поразительные, всё это скоро исчезло бы от легчайшего прикосновения самой неуловимой силы во вселенной». Однако же Ньепс отметил, что «те тела, которые при свете дня претерпели подобное изменение, обладали способностью восстанавливаться до первоначального состояния в ночные часы, когда это возбуждение уже на них не влияло». В результате был сделан вывод, что «темные часы не менее необходимы миру неорганическому, чем ночь и сон, как известно, органическому царству». Даже луна не светит каждую ночь, но уступает место тьме.

Я не стал бы культивировать каждого человека или все составляющие человека, подобно тому как не стал бы культивировать каждый акр земли: часть пусть будет под пашней, однако часть куда большая пусть будет под лесом и лугом, они не только служат непосредственной цели, но и готовят гумус для далекого будущего, ежегодно способствуя гниению растительности.

Есть и другие буквы, которые ребенку следует выучить, – не только те, что придумал Кадм[41]. У испанцев есть удачный термин, обозначающий это дикое смутное знание, gramática parda[42], «бурая грамматика», нечто вроде здравого смысла, унаследованного всё от той же тигрицы, которую я поминал.

Слышали мы об Обществе распространения полезного знания. Говорят, знание – сила и пр. Как по мне, нам в равной степени необходимо и Общество распространения полезного неведения, того, что мы назовем Прекрасным знанием, знанием, полезным в высшем смысле: ибо что представляет собой по большей части наше хваленое так называемое знание, как не ложное убеждение, будто мы что-то знаем, лишающее нас преимущества нашего подлинного неведения? То, что мы называем знанием, – зачастую наше положительное невежество; невежество – наше отрицательное знание. За долгие годы терпеливого прилежания и чтения газет – ибо что такое научные библиотеки, как не кипы газет? – человек накапливает мириады фактов, складывает их в памяти, и потом, когда какой-то весной своей жизни он выходит в великие поля Мысли, он, если можно так выразиться, щиплет траву, как лошадь, оставив всю сбрую в стойле. Я посоветовал бы Обществу распространения полезного знания хоть иногда пощипать траву. Довольно питаться сеном. Пришла весна, зазеленели ростки. Даже коров к концу мая выгоняют на дальние пастбища, хоть я и слышал об одном ненормальном фермере, который держал свою корову в хлеву и круглый год продовольствовал ее сеном. Так порою и Общество распространения полезного знания обходится со своим скотом.

Невежество бывает не только полезно, но и прекрасно; так называемое знание зачастую хуже чем бесполезно, не говоря уж о том, что безобразно. С кем приятнее иметь дело – с тем ли, кто ничего не знает и (невероятная редкость!) сознаёт, что ничего не знает, или с тем, кто всё-таки что-то знает и мнит, будто знает всё?

Жажда знаний посещает меня лишь время от времени, тогда как жажда витать мыслями в атмосферах, неизвестных моим ногам, не увядает и не перестает. Высочайшее достижение, нам доступное, вовсе не знание, но осмысленное сострадание. Едва ли это высшее знание сводится к чему-то более определенному, чем невиданное и всеобъемлющее удивление при внезапном осознании недостаточности того, что мы прежде прозвали знанием, – к пониманию, что «в небе и в земле сокрыто больше, чем снится нашей мудрости»[43]. Так луч солнца пронзает туман. Невозможно знать что-либо в смысле более высоком, нежели этот, – подобно тому как невозможно прямо и дерзновенно смотреть на солнце: Ὡς τὶ νοῶν, οὐ κεῖνον νοήσεις «этого не постичь, как постигаешь нечто конкретное», говорит халдейский оракул.

Есть нечто холопское в привычке доискиваться закона, которому надобно подчиняться. Даже если мы изучаем законы материи ради и в меру собственного удобства, счастливая жизнь закона не знает. Бесспорно, печально обнаружить, что закон обязывает нас к тому, о чем мы понятия не имели, пока он нас к этому не обязал. Живи свободно, дитя тумана, – а в том, что касается знания, мы все дети тумана. Тот, кто берет на себя смелость жить, выше любого закона в силу своей связи с законодавцем. «(Разумно) то действие, – говорит нам Вишну-Пурана, – которое не (порождает) привязанность, та наука, которая (ведет) к Освобождению. Другие действия – (лишь) тщетные усилия, другие науки – (лишь) мастерство искусника»[44].

Примечательно, до какой степени наша история небогата событиями или кризисами, как мало мы упражняем ум, как ничтожен наш опыт. Я охотно поверил бы,