Прогулки - Генри Дэвид Торо

что расту буйно и стремительно, пусть самый мой рост возмущает эту скучную невозмутимость, пусть он сопряжен с необходимостью пробиваться сквозь долгие, темные, сырые и теплые ночи или периоды сумрака. Было бы хорошо, если бы вся наша жизнь являла собой даже божественную комедию вместо этой тривиальной комедии или фарса. Данте, Беньян[45] и прочие, кажется, упражняли ум куда больше нашего: на них влияла культура, которая и не снилась нашим окружным школам и колледжам. Даже у Магомета, пусть самое имя его исторгнет у многих вопль, было больше такого, ради чего, уж конечно, стоит жить и умирать, чем обычно имеется у человека.

В те редкие промежутки, когда человека посещает мысль – например, когда он идет вдоль железной дороги, – тогда он и впрямь перестает слышать проезжающие мимо вагоны. Но вскоре по некоему неумолимому закону жизнь наша проходит и вагоны возвращаются.

Зачем ты, незримый скиталец, клонящий чертополох Лоры, зачем ты, ветер долины, покинул ухо мое?[46]

Едва ли не все люди чувствуют притяжение, влекущее их к обществу, но мало кого так сильно притягивает Природа. В своем отклике на природу люди по большей части, независимо от ремесла, представляются мне ниже животных. Нечасто у них есть прекрасная связь с природой, как в случае с животными. Как мало мы ценим прелесть пейзажа! Нам следует напоминать, что греки называли мир κόσμος, то есть красота, порядок, но нам невдомек, почему они так его называли, и мы оцениваем это в лучшем случае как любопытный филологический факт.

Я со своей стороны ощущаю, что по отношению к Природе веду жизнь в некотором смысле пограничную, на рубежах мира, куда время от времени совершаю недолгие набеги, к государству же, в пределы которого я отступаю, я отношусь с преданностью и патриотизмом, свойственными лесному разбойнику. В жизнь, которую я называю естественной, я охотно последовал бы даже и за блуждающим огоньком по болотам и топям непредставимым, но ни луна, ни светлячок не показали мне туда дорогу. Природа – личность столь широкая и всесторонняя, что мы ни разу не видели ни единой ее черты. Прогуливающийся по знакомым полям, раскинувшимся вокруг моего родного города, порой обнаруживает, что очутился в землях совсем иных, не в тех, что записаны в документах их владельца: на каком-то далеком поле на окраине настоящего Конкорда, где кончается его власть, и образ, который воплощает собою слово «Конкорд»[47], уже не приходит на ум. Эти угодья, которые я лично обмеривал, эти границы, которые я же и определил, кажется, всё еще проступают смутно, словно в тумане, но нет химического вещества, которое их закрепило бы, и они улетучиваются с поверхности стекла, а картина, написанная художником, проступает смутно под ними. Мир, с которым мы в общем знакомы, исчезает бесследно, и не будет у него дня поминовения.

На днях я прогуливался по землям Сполдинга. Я видел, как заходящее солнце озарило противоположную сторону величественного бора. Золотые лучи рассеялись по рядам деревьев, точно по великосветской зале. Мне грезилось, будто некое старинное, блистательное и выдающееся семейство поселилось в тех краях, что зовутся Конкордом, без моего ведома, – а солнце их слуга, – и не объявилось в деревенском обществе, и к нему не хаживали с визитами. Я узрел их парк, их сад для прогулок, прямо за лесом, на лугу, где у Сполдинга растет клюква. Сосны, вырастая, служили им фронтонами. Дом их незаметен взору; сквозь него проросли деревья. Не знаю, слышал ли я приглушенный шум веселья. Казалось, они отдыхают, откинувшись на лучи солнца. У них сыновья и дочери. Всё у них благополучно. Дорога на ферму, пролегающая прямиком через их залу, ничуть их не беспокоит: так в небесном отражении порой видится илистое дно пруда. О Сполдинге они отродясь не слыхали и не знают, что он их сосед, хотя я слышу его посвист, когда он катит на упряжке сквозь их дом. Ничто не сравнится со спокойствием их обихода. На гербе их только лишайник. Я видел его узор на дубах и соснах. Их чердак на верхушках деревьев. Политика их не заботит. Шума работ не слыхать. Я не видел, чтобы они пряли или ткали. Однако, едва ветер утихал и слух очищался, я слыхал мелодичный напев, прекрасней которого не представить, – так в мае гудит вдалеке рой пчел: возможно, то был звук их мыслей. Праздных помыслов у них нет, и никто извне не мог видеть работы их, ибо усердие их не заключается в узлах и наростах.

Но вспомнить их мне непросто. Даже сейчас, когда я об этом рассказываю, стараясь собраться с мыслями и воскресить их в памяти, они улетучиваются бесповоротно. И лишь долгим серьезным усилием всё же собравшись с мыслями, я вновь сознаю, что они обитают бок о бок с нами. Если бы не такие семейства, как это, я, пожалуй, и вовсе уехал бы из Конкорда.

Мы в Новой Англии привыкли говорить, что с каждым годом нас посещает всё меньше и меньше голубей. В наших лесах нет им мачты. Видимо, так же от года к году всё меньше и меньше мыслей посещает каждого взрослеющего человека, ибо роща разума нашего разорена, распродана, дабы подпитывать бесполезные костры амбиций, и не осталось ни веточки, где мыслям можно было бы примоститься. Они уже не обустраиваются у нас и не плодятся. В какое-нибудь более умеренное время года, быть может, в пейзаже нашего разума и мелькнет бледная тень от крыльев мысли в пору весеннего или осеннего перелета, но, обратив взгляд к небу, мы не сумеем определить суть этой мысли. Наши крылатые мысли обратились в домашних птиц. Они уже не парят в вышине и тянутся только к великолепию Шанхая и Кохинхины. Эти вилииикие мысли, эти вилииикие люди, о которых вы слышали!

Мы привержены к земле – как редко мы поднимаемся! Как по мне, было бы славно нам подняться повыше. Хотя бы взобраться на дерево. Однажды я залез на дерево и понял, чем это полезно. Это была высокая веймутова сосна на вершине холма, и хоть я весь вымазался в смоле, но был щедро вознагражден, ведь я обнаружил на горизонте новые горы, которые прежде не видел, – «настолько больше в небе и в земле сокрыто». Ходи я мимо подножия этого дерева хоть семьдесят лет, всё равно никогда их не увидел бы. Но самое главное – я обнаружил вокруг (дело было в конце июня), на самых кончиках верхних ветвей, несколько