Прогулки - Генри Дэвид Торо

Когда мне надобно отдохнуть, я избираю темнейшие чащи, самые густые и непроходимые, и болото, которое горожанину представится в высшей степени унылым. Я вхожу на болото, точно в святая святых, sanctum sanctorum. Оно – сила и суть Природы. Девственный лес покрывает нетронутый гумус: эта земля годится и для людей, и для деревьев. Ради телесного благополучия человеку требуется для обзора столько же акров луга, сколько ферме его требуется телег навоза. Вот то здоровое мясо, которым он кормится. Город спасают не столько праведники, сколько леса и болота, что его окружают. Город, в котором один первобытный лес волнуется в вышине, тогда как другой первобытный лес гниет под землею, – такой город способен выращивать не только картофель и кукурузу, но поэтов и философов для грядущих эпох. На подобной почве родились Гомер, Конфуций и прочие, из подобной дикой местности является Реформатор, питающийся акридами и диким медом[35].

Чтобы сохранить диких животных, необходимо создать им лес для обитания или убежища. То же и с человеком. Сто лет назад на наших улицах торговали корою, содранной с наших же деревьев. В самой внешности тех первобытных крепких деревьев содержалось, представляется мне, дубильное вещество, закалявшее и укреплявшее корни помыслов человека. Ах! Уже я с содроганием думаю о нынешней поре упадка – по сравнению с прошлым – моего городка: нынче уже не набрать воз коры приличной толщины, и деготь со скипидаром мы больше не производим.

Государства цивилизованные – Греция, Рим, Англия – находили поддержку в первобытных лесах, еще в древности сгнивших там, где прежде росли. Государства живут, покуда не истощилась почва. Увы человеческой культуре! Не стоит ждать многого от народа, коли растительная земля истощилась: он обречен пускать на удобрения кости своих отцов. Там поэт живет исключительно за счет избытка своего тука, и философ набрасывается на собственные мозговые кости.

Говорят, что задача американцев – «возделывать девственную почву» и что «здешнее сельское хозяйство обретает размах, не виданный прежде нигде». Я думаю, фермер вытесняет индейца уже потому, что осваивает луга, тем самым делается сильнее и в некоторых отношениях ближе к природе. На днях я мерил для одного человека единственную прямую в сто тридцать два рода длиной, проходящую по болоту; при входе на оное впору было бы начертать строфы, которые Данте прочел на вратах преисподней: «Входящие, оставьте упованья»[36] – то есть когда-либо отсюда выбраться; один раз у меня на глазах наниматель мой по шею ушел под воду (и это зимой!) и за малым не утонул в своих владениях, но выплыл. У него есть еще одно такое болото, но измерить его я никак не мог, поскольку оно целиком под водою, однако, упомянув третье свое болото, которое я всё же измерил, пусть только взглядом издали, он признался, что, полагаясь на собственное чутье, не расстанется с ним ни за какое вознаграждение, – а всё из-за имеющегося там ила. Человек этот намерен за сорок месяцев вырыть вокруг болот опоясывающую канаву и таким образом их освоить по волшебству своей лопаты. Я привожу его в пример как типичного представителя этой породы.

Орудия, посредством которых мы одерживали самые значительные победы и которые следует передавать по наследству от отца к сыну, суть не мечи и не копья, а топоры, торфорезы, кирки и лопаты, поржавевшие от крови многих лугов и почерневшие от пыли многих полей, отвоеванных с таким трудом. Сами ветра принесли индейцу на луг кукурузное поле и указали дорогу, следовать по которой ему не хватило сноровки. Не было у него орудия лучше, с которым можно было бы окопаться на этой земле, чем раковина моллюска. Фермер же вооружен лопатой и плугом.

В литературе нас привлекает исключительно дикое. Скучное – лишь иное название укрощенного. Нас восхищают нецивилизованные, дикие и свободные рассуждения в «Илиаде» и «Гамлете», во всех мифологиях и священных книгах, которые не проходят в школе. Как дикая утка проворнее и красивее, чем домашняя, так и дикая мысль подобна крякве, что среди павших рос летит над болотами. Поистине славная книга – нечто столь же естественное, столь же неожиданно и необъяснимо совершенное и прекрасное, как дикий цветок, найденный среди прерий Запада или джунглей Востока. Гений подобен свету, озаряющему тьму, словно сполохи молнии, что порой нечаянно уничтожают сам храм познания, а не тонкой свечке, которая теплится на очажном камне человечества и меркнет по сравнению со светом повседневности.

Английской литературе со времен менестрелей и до поэтов Озерной школы – Чосеру, Мильтону, Спенсеру, даже Шекспиру – недостает свежего и в этом смысле дикого духа. Это по сути своей укрощенная, окультуренная литература, отражение Греции и Рима. Ее дикая природа – лес в зеленом убранстве, ее дикарь – Робин Гуд. В ней много сердечной любви к Природе, но не самой Природы. Ее хроники сообщают нам, когда вымерли ее дикие звери, но не дикарь на ее страницах.

Гумбольдтова наука – одно, поэзия – совсем другое. Современный поэт, несмотря на все открытия науки и накопленные человечеством знания, ни в чем не превосходит Гомера.

Где же литература, что выражает Природу? Того можно назвать поэтом, кто принудит ветры и реки служить ему, говорить за него, кто пригвоздит слова к их изначальному смыслу подобно тому, как фермеры по весне вбивают обратно в землю столбы, выдавленные морозом; тот, кто, желая воспользоваться словом, всякий раз добывает его и пересаживает к себе на страницу с корнями, облепленными землей; те, чьи слова столь свежи, истинны и естественны, что, кажется, набухают, словно почки с приближением весны, хотя и покоятся, полузадушенные, между двумя плесневелыми листами в библиотеке, – о да, и каждый год плодоносят по родам своим для преданного читателя, в согласии с окружающей Природой.

Я не могу процитировать ни единого стихотворения, которое вполне выражало бы эту тоску по дикому. Лучшая поэзия, если подходить к ней с этой точки зрения, представляется одомашненной. Не знаю, где искать в любой из литератур – древней ли, современной, – описание знакомой мне природы, которое меня удовлетворило бы. Вы сочтете, что я требую того, чего ни эпоха Августа, ни Елизаветы, – чего никакая культура, коротко говоря, – дать не способна. Ближе всего к этой теме подходит мифология. По крайней мере, сколь плодородней природа, корнями в которую уходит греческая мифология, чем у английской литературы! Мифология – тот урожай, который давал Старый Свет, пока почва