Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

Затем я обратил свой взор к покупающим, но и в них не заметил ни ска­редности, ни обмана. Они говорили с кротостью, но не потому что заискивали, а потому что были смиренными, ибо в их кротости слышалась уверенность, что они непременно получат желаемое. И правду сказать, мне было отрадно

видеть, что каждый знает, что ему нужно, и выбирает товар решительно и без труда. Ещё я увидел, что покупающие обращались к продающим не только с почтением, но и с благодарностью. Все приветствовали друг друга и проща­лись так приветливо, что сначала я невольно подивился, как жители столь необъятного града могут знать всех своих сограждан, но потом понял, что де­ло тут не в родстве или знакомстве, а во всеобщей вере и всеобъемлющей любви.

Я стоял и смотрел, как вдруг мне пришло в голову, что я ещё ни разу не видел здешних денег. Тогда я стал поближе присматриваться к одной даме, покупавшей шёлк, чтобы увидеть, какими деньгами она расплатится за свою покупку. Но она просто взяла отмеренный отрез ткани и ушла, ничего не за­платив. Тогда я повернулся к другому человеку, запасавшемуся в долгую до­рогу, но он тоже унёс свою покупку, не дав лавочнику ни одной монеты. «Должно быть, это известные в городе люди, - подумал я, - и им удобнее рас­платиться позднее». Я повернулся к третьему, купившему много прекрасного, тонкого полотна - но и он ничего не заплатил!

Тогда я снова начал наблюдать за продающими и вскоре подумал: «Должно быть, здешний воздух особенно благотворен для памяти: ведь эти люди ничего не записывают, чтобы запомнить, кто и сколько должен им за то­вар!» Я всё смотрел и смотрел, высматривал и высматривал, но, хотя лавка была неизменно полна людей, словно улей, роящийся трудолюбивыми пчёла­ми, никто не платил за товар, и никто не записывал, кто и сколько остался должен!

Тогда я повернулся к своему проводнику и сказал: «Как прекрасна чест­ность! И от скольких трудов она избавляет человеков! Я вижу, что здесь каж­дый хранит в памяти собственные долги, а не долги ближнего, не тратя време­ни на уплату небольших сумм или на запись долгов, но вместо этого подсчи­тывает то, что купил, и, несомненно, в урочный день приходит и приносит торгующим деньги, так что все остаются довольны!»

Мой проводник улыбнулся и сказал: «Посмотри ещё немного».

Я повиновался и снова стал внимательно присматриваться, но повсюду было одно и то же, и я сказал себе: «И что же? Я не вижу ничего нового!» Как вдруг рядом со мной какой-то человек внезапно упал на колени и склонился до самой земли. Те, кто стоял поблизости, тоже преклонили колени. Я услы­шал нечто вроде приглушённого грома, и все в лавке пали на колени и протя­нули перед собой руки. Голоса и шум стихли, всё замерло, и лишь я и мой провожатый остались стоять.

«Должно быть, это час молитвы, - прошептал я ему на ухо. - Может, нам тоже встать на колени?» «В этом городе никто не преклоняет колен только по­тому, что это делает другой, и если кто-то остаётся стоять, никто его не осуж­дает, - ответил он. - Если на сердце у тебя горе или страдание, то молись; если же нет, то люби Бога в своём сердце и будь благодарен, и преклоняй колени, когда войдёшь в комнату и затворишь дверь». «Тогда я не стану преклонять колени, - сказал я, - но посмотрю, что будет дальше». «Хорошо», - ответил мой спутник, и я остался стоять.

Несколько минут все пребывали в недвижном молчании: все мужчины и женщины стояли на коленях, протянув руки, кроме того, кто первым упал на колени. Его руки были опущены, а голова так и оставалась склоненной до земли. Наконец он поднялся, и лицо его было мокрым от слёз; поднялись и остальные люди, и по лавке снова прокатился негромкий раскат грома. Тот че­ловек низко поклонился тем, кто стоял рядом, они так же почтительно ответи­ли ему, и он, опустив глаза, медленно вышел. Как только он исчез, торговля

возобновилась без единого слова о том, что произошло, и продолжалась, как прежде. Люди приходили и уходили: одни более энергичные и общительные, другие - более степенные и сдержанные, но все довольные и радостные. Наконец, где-то прозвенел колокольчик, звонкий и мелодичный, и после того уже никто не заходил в лавку, и продавцы начали степенно убирать товары по местам. Через три или четыре минуты лавка опустела, и её хозяева и работни­ки ушли по своим делам, не закрывая ни окон, ни дверей.

Мы с провожатым тоже вышли, уселись на берегу неторопливой реки под деревом, похожим на иву, и я немедленно начал его расспрашивать. «Разъясните мне смысл того, что я видел. - попросил я. - Мне всё-таки непо­нятно, как эти счастливые люди ведут свои дела, не передавая из рук в руки ни одной монеты». «Там, где правят алчность, амбиции и себялюбие, без денег не обойтись, - ответил он. - А где нет ни алчности, ни амбиций, ни себялюбия, деньги не нужны». «Так они что же, просто меняют одни товары на другие, как делалось в древности? Но я не видел никакого обмена!» «Я скажу тебе лишь одно, - ответствовал мой спутник. - В любой другой лавке в этом горо­де, ты увидел бы то же самое». «И что из этого следует?» - недоумённо спро­сил я. «Там, где нет алчности, амбиций и себялюбия, - пояснил мой провод­ник. - людские потребности и желания обретают полную свободу, ибо не тво­рят зла». «Всё равно я вас не понимаю», - сказал я. «Тогда слушай, - сказал он. - Я буду говорить с тобой без иносказаний. Зачем люди берут с собой деньги, идя в лавку?» «Потому что без денег никто не даст им товара». «А ес­ли бы в лавке им давали то, что нужно, без всяких денег, стали бы они брать с собой деньги?» «Если бы такое место и впрямь существовало, то, конечно, нет». «Тогда оно существует, потому что здесь всё так и происходит». «Но как можно отдавать свои товары, не получая ничего взамен?» «Они получают вза­мен всё. Скажи мне, зачем люди берут деньги за свои товары?» «Чтобы потом пойти и купить на них всё, что им нужно для себя». «А что если они тоже мо­гут зайти в любое место, где есть нужные им вещи, и просто взять