Умри тихо, мой ангел - Андреас Гётц

шум ее шагов. В своих депрессивных фазах она нравится мне гораздо больше, а так со своей пустой болтовней и дурацкими ужимками она действует мне на нервы. Я поднимаю свой рюкзак, забрасываю его себе за спину и следую за ней.

То, что она называет бассейном, представляет собой прямоугольную бетонированную яму. Она сидит на обветшалом краю этой ямы, болтает ногами и сияющими глазами смотрит на меня. Едва я успеваю подойти к ней, как она соскальзывает в яму и начинает бегать там взад и вперед, размахивая при этом руками, как при плавании.

— Иди сюда, Тристан! — зовет она. — Вода просто отличная. Прекрасно освежает! Это просто божественно!

Она выглядит отлично, я вынужден признать это, со своими светлыми локонами и большими голубыми глазами. Но все это лишь красивая внешность. Она точно такая же потаскушка, как и все остальные. Невольно я вспоминаю Сару, как она там лежала — неподвижная, мертвая. Я представляю себе, как будет выглядеть Алина. Да, только тогда, когда она будет вот так же лежать передо мной, она мне действительно понравится.

— Ну, иди же ко мне, Тристан!

— Уже лечу на крыльях любви, мой ангел.

Я опускаюсь на край ямы. Алина подходит ко мне. Она упирается подбородком в мои колени и смотрит на меня снизу вверх. Потом берет меня за руки и тянет вниз. Я медленно соскальзываю с бетонной стенки в яму.

— Давай немного полежим на воде.

Она ложится на дно ямы, и я ложусь рядом с ней. Мы смотрим на облака, медленно плывущие по небу, и молчим. В какой-то момент она берет меня за руку.

— Разве это не прекрасно, Тристан?

— Бесподобно. — Я задерживаю дыхание. — Умереть бы теперь, вместе с тобой — это было бы для меня самым большим счастьем.

Она отпускает мою руку, опирается на локоть и удивленно смотрит на меня своими широко распахнутыми голубыми глазами.

— Умереть? Как это только пришло тебе в голову?

— Все, что ты только что придумала… белый диван, телевизор, дети и все остальное — это прекрасно только в твоем воображении. А в действительности… Оглянись вокруг, как живут люди. Скучной, ничем не заполненной жизнью. Например, твои родители. Ты же сама говорила, что не хочешь жить так, как они.

— Но ты же не можешь сравнивать их с нами, Тристан!

— Почему нет? Ты думаешь, они не любили друг друга, в самом начале? И что из этого получилось?

— Но с нами так не должно быть. Ведь наша любовь — это же… совсем другое дело.

— Откуда ты это знаешь? Как ты можешь быть уверена в том, что однажды мы не возненавидим друг друга, как и все остальные? Или, а это еще хуже, что один из нас станет безразличен другому?

Она смотрит на меня открыв рот. Я даже не пытаюсь улыбнуться ей, не собираюсь проявлять ни малейшей ласки. На моем лице должны отражаться жестокость, бессердечность и суровость жизни.

— Я всегда буду тебя любить, — говорит она наконец.

— Нет, не будешь.

— Буду! Я уверена в этом! Клянусь!

Невероятно! Она даже готова поклясться, потаскушка. Ему она тоже давала клятву? И скольким еще? Если бы она сдержала хоть одну из этих клятв, она бы не лежала сейчас здесь со мной.

— Здесь не поможет никакая клятва.

— А что же поможет? — робко спрашивает она.

Она молча смотрит на меня. Кусает нижнюю губу. Ее золотистые локоны выглядят сейчас как сера. Потом она кладет свою красивую головку мне на плечо. И хотя она почти ничего не весит, но у меня возникает такое ощущение, словно меня придавила мертвая лошадь. Тем не менее я беру еще и ее руку и кладу себе на живот.

— Однажды я прочитал где-то умное изречение, — говорю я. — Иногда приходится что-то отпускать, если хочешь это удержать.

— Я не понимаю. Что это значит?

Как она снова смотрит на меня. Его она тоже уломала таким взглядом? Я стараюсь сохранять спокойствие и объясняю:

— Это означает, что существуют такие вещи, которыми невозможно обладать одновременно или, по меньшей мере, на протяжении длительного времени. Настоящая любовь, например, и жизнь.

— Ты огорчаешь меня, Тристан.

— Нет. Я сделаю тебя счастливой. Навеки. Доверься мне.

4

Красный кабриолет трясся на булыжной мостовой, выбоины в которой были залиты гудроном. Повсюду царила воскресная умиротворенность; жизнь била ключом, но без обыденной спешки. Магазины были закрыты. Но зато во всех кафе и пивных не было ни одного свободного места. Люди в легкой летней одежде со стаканчиками с мороженым в руках, наконец-то не спешащие из пункта А в пункт Б. В городе лето. Джой обожала эту пору. Эту радостную атмосферу. Этот сладковатый аромат, когда возвращаешься с озера, смесь запахов молочка для загара, воды, травы и земли. Она вытянула руки вверх, позволив встречному потоку воздуха ласкать ее растопыренные пальцы. Казалось, что ветер пытался схватить ее пальцы, словно приглашая к танцу.

— Отличный получился у нас пикник на берегу озера, не так ли?

Джой повернула голову влево и увидела свое отражение в черных стеклах солнечных очков.

— Да, просто супер, — подтвердила она.

Алфи включил указатель поворота и перестроился в левый крайний ряд. На светофоре вспыхнул сначала желтый, а потом красный свет. Едва машина остановилась, как он поднял свои солнечные очки и наклонился к ней.

— Любовь — это когда целуешься, пока на светофоре горит красный, — сказал он и сложил губы в дудочку.

Джой наклонилась к нему, но потом ее внимание отвлекла бабочка, которая, взмахнув крыльями, опустилась на раму ветрового стекла.

— Посмотри! — воскликнула она.

Алфи повернул голову.

— Круто. Это павлиноглазка. Откуда она только взялась?

Он поднес к бабочке указательный палец. Невероятно, но бабочка приняла приглашение и опустилась на его палец.

— Все обожают Алфи, — шутливо заметил Алфи и подмигнул Джой.

Но никто не любит Алфи так сильно, как сам Алфи любит себя, невольно подумала она.

Позади них взревел клаксон. Уже горел зеленый. Алфи отпустил павлиноглазку, включил скорость, и кабриолет сорвался с места. Джой провожала павлиноглазку взглядом до тех пор, пока она не растворилась в голубом небе.

Джой задумчиво брела к автобусной остановке. Ей было стыдно от того, что она вот так, даже не попрощавшись с Алфи, улизнула, но ей стало уже просто невмоготу. В этой узкой кровати, зажатой