Королева Лета, умри - Любовь Минеева

Камилу, впрочем, ничего не смутило:

– О, Бероева, здоро́во! Как там твой брат? Ситуевина говно, конечно. Ни в жизнь не поверю, что он смог бы кого-то убить.

Вика села за стол спиной к дороге и загородила солнце. Леня снял очки. Выглядела она куда лучше, чем днем. Как минимум пришла умытой и причесанной, длинный густой хвост черных волос никуда не сползал и находился где надо – на макушке. Одета тоже почти по погоде – в джинсовые шорты и черную майку с логотипом группы Ramones во всю ширь.

– Нормально, отец нанял крутого адвоката.

– Ну кто бы сомневался! – усмехнулась Камила.

– У ментов никаких доказательств, только какие-то сплетни, что они поссорились на банкете… Димки там даже не было.

– Может, имели в виду их ссору на речке? За день до? Танька там что-то пищала возмущенно, я помню.

У Леньки эта сцена тоже не выходила из головы. Красная от ярости Япрынцева орет в лицо Димке, чтобы он от нее отвязался. Димка, перекошенный от гнева и сжимающий кулаки, едва сдерживается, чтобы не пустить их в ход.

Вика пожала плечами. Обсуждать отношения Тани и брата она явно не горела желанием.

– Вообще, конечно, вашей семье Япрынцева явно была не по вкусу. Ну, кроме Димы, само собой, который так жаждал ее попробовать! – захихикала Камила.

Леньке стало за нее стыдно, но Вику будто не смутили эти слова.

– Что это ты имеешь в виду?

– Помнишь, как ты ее испугала в классе? Тогда, в день убийства, когда утром ее собирали-наряжали, Королеву, блин. Ей-богу, до усрачки.

Камила засмеялась. Ленька посмотрел на Вику. Он не понимал, о чем шла речь. Вика чуть ухмыльнулась и сказала:

– А что еще ты помнишь? Ну, о том дне. Что Танька делала, что говорила? В классе и на самом празднике?

– Да ни хрена особо. Башка с похмелья болела, так что мне эту вашу Таню хотелось прибить. – И она снова засмеялась, добавив: – Ментам только мои слова не передавайте!

* * *

Тонкие, как паутинка, и такие же белесые волосы рассыпались в пальцах, никак не желая формироваться в локоны. Япрынцева постоянно вертела башкой, и Камиле хотелось огреть ее тяжелой титановой плойкой, приложить так, чтоб кожа на голове зашипела и оплавилась!

В глазах то и дело расходились черные круги, хотелось то ли спать, то ли жрать, но больше всего – сдохнуть. Впереди – долгий и тяжелый день. Она и так встала ни свет ни заря, чтобы сделать прическу этой долбаной Королеве, потом – трястись в вонючем автобусе до поля и, пока все веселятся и глазеют на представления, помогать варить чак-чак до пузырей на пальцах, стоять за прилавком одного из лотков, этот самый чак-чак продавая. И это при том, что на банкет ее не позвали. Она в колхозе только второй год, да и к тому же фиговая из нее получилась доярка. Какие уж тут заслуги и премии – ни хрена ей не светит. Одно радует – завтра выходной, можно выспаться. А сегодня – снова надраться.

Она мечтала стать парикмахером. Эстетичная непыльная работа, к тому же с пользой для себя. И звучит аристократично: «Я работаю в бьюти-сфере!» Окончив школу, она всеми правдами и неправдами уговорила мать заплатить за колледж. Да, есть курсы – быстрее и дешевле, но колледж – это статус, это имидж, это, в конце концов, куда лучшая подготовка: есть разница, учиться месяц или два года? К тому же ей и правда было интересно все связанное с парикмахерским искусством, она не пропускала занятий и, открыв рот, слушала все лекции – от основ анатомии и физиологии до истории прически. Конечно, для того чтобы стать лучшей ученицей, нужно было ездить на конкурсы и показы, а это стоило денег. Ну и лениво было сделать лишний раз прическу для модели, собирать какое-то резюме… Все равно она не собиралась искать работу в городе, она хотела вернуться в Юмаково. Золотая жила! Парикмахерская была только одна, предприимчивая тетя Лиля организовала ее прямо в своем гараже. Но она была взрослой теткой советского образования, умела стричь каскадом или каре, делать кудри, но, естественно, слыхом не слыхивала про голливудские локоны, окантовку, омбре и так далее.

Окончив колледж, Камила уговорила мать взять кредит, накупила дорогого оборудования и стала искать клиентов. Сначала она будет стричь на дому, а потом, глядишь, откроет собственный салон. Но тут все планы провалились. Выяснилось, что мало кто из юмаковцев воспринял всерьез – и ее саму, и ее дело.

– Эй, висельники! – Голос Нели Лукмановой вернул Камилу в реальность. – Че там шушукаетесь, а, тихушницы?

Она обращалась к Майе и Регине, сидевшим тут же, в классе, на задних партах. Всем, до кого Марина Игнатьевна смогла дозвониться, было велено прийти сегодня на сборы Королевы – помогать. Фигасе честь! Майя в этом году школу окончила, но была слишком хорошо воспитана, чтобы отказать учительнице, да тем более Марине! Камилу это бесило. И важная училка, и томная Королева, и наглая грубоватая Нелька, первая фрейлина, которая вечно задирает Майю.

– Ну-ка метнулись за пирожками, че-то жрать охота! – продолжала выделываться Нелька.

– Ты щас сама у меня метнешься, из окна, вниз башкой, – тихо и почти ласково проговорила Камила. Почти. Она радостно почувствовала, как Таня сжимается под ее руками.

Нелька делано рассмеялась:

– Да я шучу! Столовка-то не работает, какие пирожки! – И пробормотала, только для Камилы: – Вечно забываю, что эта тихоня – твоя сестра.

Камила не ответила и бросила взгляд на Майю. Та послала ей благодарную улыбку, и Камила невольно улыбнулась в ответ. Лучик солнца в ее беспросветной жизни.

Первая же клиентка дала ей понять, что платить за работу ей тут никто не собирается. Первой, кстати говоря, была соседка, тетя Аклима. Работавшая главным бухгалтером в колхозе и, как болтали, прилично там наворовавшая. После того как Камила четыре часа стригла, красила и укладывала ее, тетя Аклима решила расплатиться с ней банкой меда.

– Три тысячи пятьсот рублей, – твердо ответила Камила.

Соседка надулась как жаба и разразилась целой тирадой:

– Ты посмотри на нее, а! Какие три пятьсот? Ты кто такая, а, соплячка? Сколько я вам, нищебродам, продуктов давала, сколько банок огурцов перетаскала? Сколько мамаше твоей отдала одежды? Ты посмотри на нее, сволоту неблагодарную! Бери что дают и спасибо не забудь сказать!

– Три тысячи пятьсот рублей.