Ленты и ножи - Елена Сокол

А твоя кожа… нежная и матовая, словно алебастровая. На ней любая татуировка смотрелась бы красиво. Рисунок на твоей коже манил бы целовать его и ласкать языком. Как и веснушки, которыми покрыты твое лицо и шея. Их хочется пересчитать губами, коснуться каждой пальцем, проверить, не сотрутся ли они, оставив разводы, как от пролившегося чая.

Кажется, я становлюсь одержим тобой, моя девочка. И при взгляде на тебя трудно не понять истоков этого безумия. Твоя красота вне канонов, она словно какая-то неземная, не имеющая ничего общего с человеческой физиологией. Безупречная, божественная красота. Воплощение того, как должна выглядеть нимфа – душа самой природы, прекрасная божья дева, невеста. Ты идеальна в своей неидеальности и настолько непохожа на всех, кого я видел прежде, что мне остается лишь восхищенно пялиться, ощущая удовлетворение, подобного которому я еще не испытывал никогда в жизни.

Короткий взгляд по сторонам, и большое красное яблоко с прилавка исчезает в твоей сумке. В моей мертвой душе танцуют мертвые бабочки от увиденного. Как же ты несовершенна, милая! Как же ты красива в своих греховных деяниях!

Ты садишься на скамейку в парке и надкусываешь яблоко. Сок бежит по твоему запястью и губам. Я вижу раны на твоих тонких руках, и мне хочется узнать причину их появления. Это забавно, ведь я планирую тебя убить, но при мысли, что тебя кто-то обидел, мне хочется разорвать его на части, выдавить ему глаза и развесить его мерзкие кишки на окрестных деревьях.

Вот что ты со мной делаешь, моя милая. Ты сводишь меня с ума.

Отшлепать бы тебя.

Как бы я хотел, чтобы в тот день ты не видела мою темную сторону. Тогда, возможно, у нас мог быть шанс. И твое тело слабело бы в моих руках после оргазма, а не от того, что из него уходит жизнь. Сегодня я не смогу уснуть, пока не сделаю того, что должен. Каждую гребаную минуту я жалею о том, что мне приходится прощаться с тобой. Но если тянуть дальше, то будет еще сложнее.

Ты встаешь со скамьи и отправляешься дальше. Я подхожу, сажусь на нее и опускаю ладонь на то место, где ты сидела. Гладкие доски еще хранят твое тепло. Я представляю, что прикасаюсь к тебе, и у меня встает.

Нужно с этим кончать.

Я слушаю, о чем твои родители говорят за ужином. Они действительно конченые придурки. Лучше сдохнуть, чем гнить в этом доме в их компании. Иисус бы одобрил, уж поверь мне. Он как чертов Элвис Пресли наблюдает за ними с небес и охреневает от того, как слепо эти фанатики готовы ему поклоняться и с какой легкостью готовы положить свои жизни и жизни своих детей на служение его культу.

В какой-то момент мне кажется, что ты расскажешь им обо мне, но ты молчишь. «Покайся в грехах и моли о прощении», – требует твоя мать. И это всего лишь за прогулянный урок, на котором гимназистки читают вслух Библию. Либо она пытается выслужиться перед твоим отцом, либо кукуха у нее отъехала вообще конкретно.

Я слышу, как ты, молясь, произносишь: «Мое раскаяние да будет волей твоей». И меня передергивает. Кажется, они довольны, но я-то слышал раздражение в твоем голосе. Ты бунтуешь, ангелок. Тебе ненавистны их устои и правила. Ох, девочка, я так боюсь в тебя влюбиться…

Ты поднимаешься к себе в спальню, и мне приходится спрятаться в шкафу. Щелкает замок. Вот умничка – ты закрыла комнату, и теперь нам никто не помешает. Обещаю, что сделаю все тихо и быстро.

Ты становишься перед зеркалом, медленно расплетаешь свои косы, а я наблюдаю за тобой в тонкую полоску меж дверями шкафа. Слышу твое учащенное дыхание. Ты все еще негодуешь после разговора с родителями. Молодец, что не рассказала им обо мне. Я бы тоже не доверил таким придуркам нашу тайну.

Выключив свет, ты подходишь к окну. Отгибаешь край занавески, чтобы осторожно глянуть на мой дом. Ты уверена, что я там, но я гораздо ближе.

Твоя рука дрожит, и мне приятно, что моя близость тебя так волнует. Пытаясь разглядеть мои очертания в окне напротив, ты так увлекаешься, что не слышишь, как я выбираюсь из шкафа и бесшумно направляюсь к тебе. Пришлось смазать петли, милая, чтобы сюрприз по-настоящему удался.

Мое сердце стучит быстро и громко. Черт, а ведь я тоже немало взволнован. Впервые видеть тебя с распущенными волосами… ох… Оказалось, от этого зрелища может кружиться голова. Убить тебя теперь будет еще сложнее. Но так даже интереснее. Не терпится зарыться лицом в твои мягкие волосы и вдохнуть их запах. Что я и делаю, тихо подкравшись сзади. Моя правая рука грубо накрывает твой рот, а левой я хватаю тебя за талию и крепко прижимаю к себе, чтобы ты могла почувствовать, как сильно я тебя хочу. Во всех смыслах.

Глава 16. Калининград

Марк пытался переварить услышанное. Девушка затушила сигарету и плотнее укуталась в кардиган. Ее взгляд был устремлен в пол, она едва заметно раскачивалась из стороны в сторону, пытаясь удержать внутри рвущиеся на волю эмоции.

– Что вы почувствовали тогда? – наконец спросил он.

– Вину, – тихо произнесла Мара. – Разумеется, я почувствовала вину. Еще стыд. Ведь моя похоть властвовала над моим разумом.

– Для подростка естественно исследовать свое тело, учиться находить способы получения удовольствия, связанные с ним.

– Вы используете логику здоровых людей. – Она подняла на него взгляд и устало улыбнулась. – А у моих родителей восприятие реальности несколько… извращено. Плотские желания и утехи для них грех. Кроме разве что случаев, когда они возлежат на супружеском ложе для продолжения рода. Хотя я к ним в спальню не заглядывала. Может, они сношались, как кролики, ежедневно, пока никто не видит.

– Но Иисус-то видит, – усмехнулся Марк.

Девушка беззвучно рассмеялась, явно оценив его шутку.

– Для таких случаев имеется исповедь, – сказала она. – Поведал о грехах, покаялся, тебе их отпустили, и греши дальше.

– Я слышу в ваших словах обиду.

– Так и есть. Ребенок ждет от родителей защиты, а то, что делали они… – Мара уставилась на свои руки и вздохнула.

– Они вас били? – спросил Марк.

– Они делали это во имя Бога. – Ее пальцы дрожали. Она сделала глубокий вдох и шумно выдохнула. – И временами я действительно верила, будто этого хочет Бог. Мне