Ленты и ножи - Елена Сокол

Я осматриваю убогий интерьер. М-да, родители тебя не балуют. Стол, лампа, стул, кровать, шкаф. Ничего нового. Даже распятие висит на том же месте, что и в других комнатах. Нет только Библии. Подхожу к столу, перекладываю твои тетради. «Марыля Зелиньская», – выведено на титульном листе. Ох, Дева Мария – ну, твои родители и чудики.

Я несколько раз повторяю про себя твое имя. Пробую его на языке. Там, где я вырос, нет таких имен. Оно звучит странно. Но мне нравится. Моя Марыля. Идеально.

Я заглядываю в твой шкаф и провожу рукой по однотипным хлопковым платьям бежевых и серых тонов. Ткань тихо шелестит под пальцами, словно говорит со мной, выдавая твои секреты. За что твои родители так ненавидят тебя, девочка? Облачать такое красивое стройное тело в это убожество – это же просто преступление. Мне даже жаль тебя, честно.

Наклонившись, я погружаю лицо в ткани, которые еще недавно касались твоей кожи, и медленно тяну носом запах. Молоко, мед, нотки ванили. Что это? Твое мыло? Шампунь? Гель для душа? Такой сладкий и нежный аромат, похожий на тот, что исходит по утрам из булочной на углу. Такой теплый и приветливый, что хочется в нем остаться.

С трудом заставив себя оторваться от твоих платьев, я выдвигаю ящики с бельем. Здесь полно хлопковых трусиков. Невольно в голову лезут мысли о том, как ты надеваешь их после душа и валяешься в постели с книгой и чашкой чая. Такие мысли вредны, ведь я собираюсь убить тебя. Мне нельзя привыкать к тебе и нельзя фантазировать.

Но мое тело считает иначе: я ощущаю возбуждение, перебирая твое белье и представляя, как оно касается твоего тела.

Не выдержав, я подношу трусики к носу и вдыхаю их запах. Они пахнут морозной свежестью стирального порошка, и это несправедливо, ведь мне нестерпимо хочется ощутить на них твой сладкий женский аромат.

Я опускаюсь на корточки и проверяю коробки с обувью, стоящие под штангой с одеждой. В одной из них меня ожидает сюрприз. Да ты не так проста, Марыля. Ты вовсе не ангел. Ты плохая девочка!

Я вынимаю по очереди различные предметы из коробки. Кружевные трусики – с них даже не срезана этикетка. Тушь для ресниц, заколка, зарядное для телефона, колечко с крошечным камнем, серебряный браслет, переводная татуировка, брелок с эмблемой рок-группы, красный сатиновый лифчик, духи, большие круглые серьги, помада. Все совершенно новое, с ярлыками из магазина или в упаковке. Что это, дорогая? Твоя шкатулка сокровищ?

Я открываю помаду и выдвигаю ее на всю длину. Она ярко-алого цвета. У меня не получается сдержать улыбку. Я чувствую себя так, будто выиграл в лотерею. Убираю помаду, достаю кружевные трусики и прижимаю их к щеке. Ткань гладкая, а кружево приятно щекочет кожу. У этой девочки есть вкус. Мне определенно хотелось бы видеть эти трусики на ней, когда я отниму у нее жизнь. Ты должна умереть в красивом белье, мой ангел.

Убрав коробку на место, я возвращаюсь к столу. Проверяю ящики. Ничего интересного, кроме письменных принадлежностей и длинных белых лент, что ты вплетаешь в свои прекрасные волосы, мне не удается найти. Даже обидно. Теперь я знаю, что ты полна сюрпризов, Марыля. Ну же, порадуй меня чем-нибудь еще.

И ты словно слышишь меня потому, что тут же под подушкой на твоей постели обнаруживается книжка. Я провожу рукой по страницам, которые ты гладила своими изящными тонкими пальчиками, и ухмыляюсь. Представляю, как ты в темноте запускаешь эти пальчики в свои хлопковые трусики и доводишь себя до исступления. Как закусываешь губы, чтобы не застонать. Моя плохая девочка.

Я ложусь на твою постель и зарываюсь лицом в подушку. Молоко, мед, ваниль. У меня встает на этот запах. Клянусь, такое со мной впервые. Я представляю, как вдавливаю тебя своим весом в этот скрипучий матрас, как тискаю твои бедра, сжимаю их до боли своими пальцами и как кончаю, зарывшись носом в твои мягкие, светлые волосы.

Моя рука сама тянется к члену. Это невыносимо. Несколько мучительно-приятных движений рукой, и я получаю острую разрядку. Кончаю, уткнувшись лбом в твою подушку, окруженный твоим запахом, пропитавшийся им насквозь. Теперь мы словно стали ближе, и мне будет сложнее убить тебя. Но я должен это сделать, милая. У меня просто нет другого выхода. Иначе твой сладкий ротик однажды заговорит и отправит меня в тюрьму. А мне там не выжить, Марыля. Я и так повернутый, а там окончательно сойду с ума.

Я покидаю твой дом с твоими кружевными трусиками в кармане и улыбкой на лице. Кажется, что-то в моей жизни меняется.

Я в предвкушении.

Глава 13. Калининград

– Мара, – поприветствовал девушку Марк, когда дверь палаты открыли.

От стены отделилась тень, поднялась, преобразовавшись в силуэт, и замерла.

– Доктор, – едва слышно произнесла она.

Психотерапевт почувствовал, что ему стало труднее дышать под ее взглядом. Его желудок взволнованно сжался.

– Вам понадобится кофта, мы идем прогуляться.

– Серьезно? – Мара недоверчиво мазнула взглядом по охраннику.

Тот кивнул.

– Все согласовано с руководством, – подтвердил Новак. – Нам можно свободно передвигаться по территории учреждения.

Но она стояла не шелохнувшись, словно боялась сделать шаг.

– Не волнуйтесь, вы в полной безопасности, – добавил он и протянул ей руку.

Это жест не был характерным для него. Марк всегда старался держать дистанцию с пациентами. Он и сам удивился своему жесту. Сделал глубокий вдох и сглотнул. А когда Мара стянула со стула вязаный кардиган, Новак неуклюже опустил ладонь. Он ведь не думал, что она серьезно подойдет сейчас и возьмет его за руку?

– Я буду вас сопровождать, – негромко проговорил охранник, пока девушка одевалась.

– Хорошо, но постарайтесь держать дистанцию, ладно? Нам нужно пространство.

Тот недоверчиво приподнял бровь, но спорить не стал. А Марк не собирался ему объяснять особенности своей работы в присутствии пациентки. Той и так было некомфортно в этой ситуации, да еще и с таким количеством внимания к ее персоне со всех сторон. Мужчина внезапно ощутил в себе странный порыв – желание защитить ее от этих невзгод.

– Я думала, вы больше не придете, – мягко сказала девушка, когда они пошли по больничному коридору.

– Почему? – спросил он.

Со всех сторон в этом закрытом крыле здания были палаты с зарешеченными окнами и усиленными замками. Тут содержались буйные и опасные пациенты. Зелиньская внимательно оглядывала каждую дверь, думая, очевидно, о том, почему и за что каждого из них содержат в таких