Последний час - Дин Кунц

это девушка? — кричит «Пого, нет!»; парень падает на колышущийся пол и снова подпрыгивает — уже с чем-то в руке, подпрыгивает, как прыгающий Боб, с перцовым баллончиком в руке, и Ундина стреляет дважды — в ту же секунду, когда жгучая, ослепляющая, душащая струя рисует Z: от глаза к глазу, по диагонали через нос, из одного уголка рта в другой. Боб-пёс делает круг — Боб-пёс уже у неё за спиной, зубы в её брюках, Боб-пёс тянет, Ундина наклоняется. Смазанная тень парня, когда мир белеет; парень на неё — как собака на двух ногах; Боб-пёс сзади, парень-пёс спереди, цепляется за пистолет; девушка лает: «Пого, Пого!» Ундина чувствует запах его крови. Руки у него скользкие от крови — он не может выдрать у неё пистолет. Убить его. Нажать. Звук — огромный, боль — огромная, и всё не так. Белая боль ярче белой слепоты от перца. Пистолет исчез. Вертиго. Кружит. Падает. Падает, падает… Как же она счастлива, когда они все мертвы. Отец, Мать, Урсула — мертвы, мертвы. Как счастлива — но как коротко было её счастье, как коротко, как…

12

Последний час

В Пого попала пуля. Ундина выстрелила дважды, пока Пого заливал её Sabre 5.0, и вторая пуля прошила его.

Макани не могла поверить, что он удержался на ногах, но он бросился на Ундину, сцепился с ней за пистолет, а Боб атаковал её сзади. Пистолет снова выстрелил, и этот звук словно пронзил Макани сердце, остановил дыхание: она была уверена, что Пого убит — выстрел в упор. Но упала женщина, всё ещё сжимая оружие, пока Боб юркнул в сторону, а Пого пошатнулся назад.

При жизни ослепительные голубые глаза обеих близняшек казались светящимися — хотя это сияние было демоническим. Теперь их бездонные взгляды погасли: в холодном люминесцентном блеске глаза стали плоскими, как пуговицы.

Пого сидел на стуле с жёсткой спинкой, тяжело дыша, и левой рукой легко прижимал рану на правом плече. Выходное отверстие тоже было. Он сказал, это хорошо. Значит, пуля не застряла в нём. Он сказал, так всё проще.

Макани хотела вызвать 911, но он не позволил — даже резко оборвал её, чего раньше никогда не делал, — «Нет!» — потому что на кону было слишком многое.

— Твоя жизнь на кону, чёрт тебя подери. Ты же истекаешь кровью.

— Именно. Моя жизнь, твоя жизнь, наше будущее. Мы должны действовать с умом.

То, как они действовали, было настолько страшно и напряжённо, что Макани поймала себя на том, что разговаривает вслух сама с собой, — и каждый раз это её встряхивало, когда она понимала, что делает.

Нужно было стереть всё, к чему они могли прикоснуться. В холодильнике для пикников лежали, помимо прочего, фольгированные пакетики с влажными салфетками. Она пользовалась ими и прятала каждый пустой квадратик фольги в карман — чтобы случайно не оставить отпечаток.

Она протёрла дверную ручку комнаты смерти, хотя не помнила, что касалась её. Пальцами, обёрнутыми салфеткой, она гасила свет в каждом помещении, откуда они уходили, и темнота затекала им за спину, наплывая к ним, как прилив.

Пого понадобилась её помощь, чтобы подняться по лестнице. Боб метнулся вперёд, но то и дело останавливался и оглядывался — явно тревожился.

На первом этаже Макани свет не выключала. Ей ещё предстояло вернуться.

Дневная яркость её удивила. Она знала, что до ночи ещё часы, но почему-то ожидала угрожающего сгустка тёмных туч — хотя раньше их не было, — и мёртвого света, который опровергал бы калифорнийское обещание золотой жизни.

Хотя Пого и не нужно было опираться на неё, чтобы дойти до «Хонды», расстояние казалось больше, чем раньше. Он устроился на переднем пассажирском сиденье — почти такого же серого цвета, как грунтовка на машине.

— Я не могу просто оставить тебя здесь одного.

— Со мной Боб, — сказал он, и с заднего сиденья пёс фыркнул. — Но поспеши.

Она закрыла дверь и вернулась на фабрику. С каждым шагом, уводившим её от Пого, ей казалось, будто она выходит из своей жизни — из этой жизни — и входит в другой, более злой мир, где она станет кем-то иным… и хуже… чем была до сих пор.

Вернувшись на фабрику, она побежала к южному торцу. Здесь, в более благополучные дни, огромные подъёмные ворота позволяли грузовикам заезжать в здание — частично, — чтобы грузиться или разгружаться. Скорее всего, ими не пользовались годами. Может, заработают. Может, нет. Она нашла блок управления. Скрежеща и постанывая, сегментированные ворота поползли вверх по ржавым направляющим — и ушли под потолок.

Снова снаружи, она взглянула на «Хонду». Она различала Боба на заднем сиденье. Пого не было видно: он обмяк в кресле.

С ним всё в порядке. Он жив. Это не смертельная рана.

Электронный ключ, который она взяла с тела Урсулы Лиддон, лежал в кармане, и кнопка запуска заставила двигатель «Мерседеса» взреветь и ожить. Макани развернулась, подъехала к открытым воротам, въехала в здание и припарковалась.

Новой влажной салфеткой она протёрла те части машины, которых касалась. Электронный ключ она оставила при себе.

Она открыла капот и, как Пого успел инструктировать по пути наружу, сняла клеммы с аккумулятора. Если таким образом машину «обездвижить», возможно, её транспондер перестанет выдавать сигнал — и её не найдут по GPS. Пого не был уверен. Саймон сможет разобраться с этим позже, сегодня же.

Через день-два — или через пять — в полицию сообщат, что Урсула Лиддон пропала. Когда выяснится, что из восьми её машин только «Мерседеса» нет в гараже, они попытаются найти по GPS и машину, и её. Надо было обязательно задержать их.

Машина Пого стояла внутри ворот из сетки-рабицы. Любой прохожий мог её увидеть. Она куда менее запоминающаяся, чем кастомный «Шеви» Макани, но «Хонда» всё же не настолько безликая, как автомобиль, только что выехавший из салона.

Если тела обнаружат через считаные дни, «Хонда» будет свежа в памяти у тех, кто её видел. Но если их не найдут месяцами или годами…

Она опустила подъёмные ворота, вышла к боковой двери, погасила свет и заперла всё другим ключом, тоже взятым у Урсулы.

День был не палящий — просто приятно тёплый, — но Макани вспотела так сильно, пока спешила обратно к «Хонде», что пот казался ледяной водой.

Подойдя к пассажирской двери проверить Пого, она увидела, что его глаза закрыты. Он был неподвижен и