Безымянный: 1 сезон - Дин Кунц

— Это что значит, что вы со мной собираетесь делать?

Безымянный говорит:

— Лучше тебе этого не знать.

С пистолетом, упёртым ему в поясницу, Оксенвальда вынуждают встать перед дверью из гаража в дом. Безымянный открывает её, и Салазар заталкивает Оксенвальда внутрь.

— Это за всех маленьких зверьков, — говорит Безымянный, захлопывает дверь, удерживает её закрытой и остаётся в гараже вместе с Салазаром.

Оксенвальду, должно быть, пришлось пройти почти половину дома, прежде чем встретить свою судьбу, потому что крик начинается чуть позже, чем они ожидают.

Самец пумы — четыреста фунтов мускулов, когтей и зубов — не ел уже несколько дней.

Прежде чем кошачий укротитель, Салазар, с помощью электрической погонялки перегнал зверя в дом, он быстро прошёлся по комнатам и молотком сбил те защёлки, какие имелись на внутренних дверях, не оставив обречённому ни одного укрытия.

Порой у Туза и его команды бывает весьма причудливое представление о том, каким должно быть подходящее наказание.

Когда крик затихает, Салазар говорит:

— Мы суровые люди, сэр.

— Пожалуй, да, — соглашается Безымянный, — когда приходится. А как эта кошка выйдет наружу?

— Мы оставим эту дверь открытой, и гаражные ворота поднятыми. Нам теперь нечего её бояться. Она сыта и дружелюбна.

19

У Безымянного неделя отдыха. Та часть двадцати тысяч наличными, которую он не потратил на этом задании, теперь в его распоряжении: трать как хочешь. Он пересекает Калифорнию и едет на юг, в живописный прибрежный городок Кармел, где снимает мотельный номер под именем Кентона Мэллори и платит наличными за неделю вперёд.

В Кармеле множество отличных маленьких ресторанчиков. Он ест три превосходных раза в день, не думая о калориях: всё лишнее он сжигает, гуляя по холмам милого городка и бегая по пляжу. Чаевые в двести процентов быстро делают его желанным посетителем где бы он ни появился.

В эту спокойную неделю у него полно времени для раздумий. Он снова и снова возвращается к одному: жёсткий ли он человек лишь в том смысле, в каком это слово употребил Салазар. Специалист имел в виду жёсткий не как синоним жестокого, а в значении: не склонный к сентиментальности, не прощающий зла, стоический.

Кем бы он ни был в прежней жизни, за завесой амнезии, возможно, тогда он и вправду был жесток, но сейчас — нет. И он сентиментален во многом: дети, собаки, страдание невинных.

Но он признаёт: злодеям он не прощает. Прощение — дело священников, а он не священник и не хочет им быть.

Когда речь о жестоких преступниках, он не склонен к сентиментальности. Ему безразлично, какое — если оно вообще было — насилие или какие ещё переживания могли искривить Палмера Оксенвальда в юности. Его заботят те, кто стал мишенью убийцы, — и те, кто любил их и потерял. В отношении людей, совершающих самые страшные преступления, он не верит ни во вторые шансы, ни в возможность исправления. Для них он не признаёт ни жалости, ни милосердия. Он верит в голодных горных львов и в справедливую расплату за страдания всех маленьких зверушек.

Он — безымянный в мире, где имя есть почти у всего, вплоть до мельчайших микробов, — и всё же это мир глубоких, неистощимых тайн, включая смысл всего сущего. Он подобен току в электрической цепи — силе, с которой приходится считаться, — и всё же задаётся вопросом: какая сила, проходя через цепь, приводит ток в движение?

Невеста-богомол

1

Вальжан Джонс всего пятьдесят восемь, но выглядит так, будто сидит на социальном обеспечении с тех пор, как его впервые ввели. Её жидкие седые волосы в любой миг могут зашевелиться и сплестись в змей — и тогда она окажется Медузой. Морщины на лице у неё столь глубоки и многочисленны, как у любовницы фараона, забальзамированной для загробного мира. Сжавшись в кресле в гостиной, усыпанной кошачьим наполнителем, в проржавевшем и давно приросшем к месту трейлере, она иссохла до костлявой формы — будто это какой-то вид паука, который вместо паутины прядёт уныние и питается им.

В комнате смердит десятилетиями никотиновой зависимости, а под этим — столько смоляного налёта от марихуаны, что им можно было бы вымостить милю шоссе. Сейчас она курит обычные сигареты — марку, стилизованную под дамскую, как альтернативу мужским вроде Marlboro. В десять сорок июльского утра она потягивает виски со льдом.

— Двадцать лет эту суку не видела, — сообщает миссис Джонс.

— Вы про свою дочь, Люсию?

— А про кого ещё мы говорим? Ты что-то ни черта не мастак расспрашивать, мистер… как ты сказал, тебя зовут?

— Шепард Шоу.

Это имя особое: она слышала его раньше, давным-давно. Должна была бы вспомнить, должно бы отозваться — но не отзывается.

— И на какую страховую ты, говоришь, работаешь, мистер Шоу?

Человек, который не Шепард Шоу, который без имени — буквально Безымянный, — говорит очередную ложь:

— «Нифельхайм Кэжуэлти энд Лайф». Это дочерняя компания Ллойдс из Лондона.

— Ллойдс слыхала. Неблагодарная сука раз в год мне звонит — проверить, жива ли я. На Рождество присылает всего двадцать блоков сигарет, а сама — с миллиардом. Всё это, чтобы надо мной измываться.

— На самом деле её состояние — примерно сто сорок миллионов долларов.

— Ну, чтобы столько заработать, — говорит мать, — ей, наверное, пришлось так широко раздвигать ноги и так долго, что теперь уже не сомкнуть.

— Она удачно выходила замуж, — говорит он.

— Три раза. — Миссис Джонс выдыхает раковую тучу. — Мне одного раза хватило.

— Она когда-нибудь говорила вам о ком-то из своих мужей?

— Мы с ней болтаем три минуты раз в декабре. Чего она мне расскажет? Как у них там всё висит? Да ни хрена. Ничего она мне не говорит.

Несмотря на кондиционер, пять кошек, разлёгшихся по комнате, выглядят такими вялыми, словно тают, как часы на сюрреалистических картинах Сальвадора Дали. Единственное доказательство, что они живы, — редкое подёргивание уха или тонкое «мяу».

— На её последнего супруга оформлен полис на десять миллионов долларов, — лжёт Безымянный.

Люсия слишком умна, чтобы рисковать и страховать жизнь супруга. Она выходит за них, когда они настолько богаты, что страхование жизни становится лишним.

— Мы бы щедро расплатились с любым, кто поможет нам доказать, что