Безымянный: 1 сезон - Дин Кунц

что раз в четыре-шесть месяцев, чтобы проверить эффективность терапии, которую он получает, я разрешаю Палмеру брать коллекцию на два дня. И, к сожалению, результат всегда один и тот же.

— Результат? Какой результат?

— В уединении своей комнаты, не зная, что его снимают, Палмер раздевается догола и часами одержимо разглядывает фотографии.

— Ты, чёрт возьми, уничтожишь эту плёнку, Литтон!

Доктор упрямо продолжает:

— Во время этих сеансов он постоянно возбуждён. Он презирает тех, кто занимается самоудовлетворением, и никогда не ласкает себя, но одного лишь возбуждения от фотографий ему достаточно, чтобы достичь оргазма.

— Это возмутительно! Если бы я знал, что ваше заведение — дворец извращений, доктор Литтон, я никогда бы не доверил вам своего сына.

Литтон остаётся невозмутим:

— Наши теории и методы были прямо изложены в приёмной анкете, которую подписала ваша жена.

— Тогда она дура, раз подписала.

———

В нескольких сотнях ярдов к югу от домика Оксенвальда, который скрыт за поворотом и не виден отсюда, обочина приозёрной дороги расширяется — места хватает для «Авиатора». Саласар останавливается позади внедорожника и гасит фары. Он будет ждать здесь, пока ему не позвонят из домика.

Безымянный идёт дальше пешком. Не доходя до поворота, он сходит с тротуара и входит в деревья, продвигаясь в лесу под прикрытым лучом фонарика, пока не оказывается в пределах видимости хижины, лежащей ниже по склону. Он выключает свет и осторожно двигается вперёд, к линии деревьев, за которой раскинулась залитая лунным светом поляна.

———

— Тогда она дура, раз подписала.

Палмер согласен. Его мать — дура, но тогда и Отец — тоже.

Доктор Литтон говорит:

— Прошу вас, губернатор, давайте не будем сводить всё к вам и ко мне. Речь о вашем сыне. Когда фотографии не у него, он не проявляет никакой сексуальной активности. Вообще никакой. Целая батарея психологических тестов показывает мальчика, которого не влечёт ни к девочкам, ни к мальчикам.

— Чушь! Он чертовски смазливый парень. Девчонки вокруг него вьются, и ему это нравится!

— Потому что он фантазирует о том, что хочет с ними сделать, — а то, что он хочет сделать, не связано с сексом.

— С меня довольно.

— Ваш сын возбуждается только от насилия и достигает оргазма лишь тогда, когда убивает, — или когда с помощью фотографий заново переживает совершённое убийство. Если его одержимость будет прогрессировать — а она будет, — однажды ему перестанет хватать убийства одних лишь животных.

Окон в гараже нет, но единственная лампа под потолком делает мутным зеркалом боковое стекло арендованной машины, припаркованной рядом с «Кавасаки». Слушая и словно загипнотизированный, Палмер смотрит на своё отражение: дымчатая фигура с размытыми чертами, будто он видит не себя, а прожорливую психику, заключённую в его плоти.

— Мой сын не убийца, — заявляет Отец.

— Пока нет. Но когда начнёт, он будет охотиться и на мужчин, и на женщин — и на старых, и на молодых. Для него смерть — это Эрос.

Несколько щелчков, короткий гул, помехи на линии — возможно, в записи сделана склейка.

Потом Отец говорит ровным, торжественным тоном:

— Пятнадцатилетний мальчик покончил с собой, находясь под вашей опекой, доктор Литтон.

— Да. Девять лет назад. Меня это преследует. Мы приняли все меры предосторожности, но он повесился — самым изобретательным образом.

— Две молодые женщины, лечившиеся в этом учреждении, обвиняли вас и сотрудников в изнасиловании.

— Да. Одна позже отказалась от своих обвинений. Другая, проведя здесь всего месяц, затем обвинила в изнасиловании обоих родителей, а также своего пастора, нескольких учителей, дядю, двух соседей и двоюродную сестру, которую она порезала ножом. Ни одно учреждение не обходится без прискорбных инцидентов, губернатор, но за девятнадцать лет работы у Школы Литтона их было куда меньше, чем у большинства, и ни один не был подтверждён.

Отец не отступает:

— Тем не менее мы оба знаем, что карьерные прокуроры с большими амбициями и большая коллегия присяжных из легко манипулируемых дураков способны уничтожить невиновного так же легко, как и виновного.

———

Безымянный идёт по высокой траве к задней стороне домика — там ни в одном окне не горит свет. Звонок должен быть предназначен Оксенвальду, и он должен был бы слушать его уже сейчас. Если так, значит, он слушает в темноте.

У Безымянного при себе три пистолета. Первый — полицейский LockAid, с помощью которого можно быстро вскрыть замок на задней двери.

———

По телефону снова слышится щелчок-жужжание — ещё одна склейка. Затем:

— Когда моему сыну через месяц исполнится восемнадцать, он получит первый транш состояния, завещанного ему дедом; остальное — в его двадцать первый день рождения. Когда у него появятся такие ресурсы, я не хочу устраивать публичную войну с его адвокатами, чтобы удержать его здесь.

— Губернатор, если ради его же блага мы вместе добьёмся, чтобы его официально признали…

— В следующем году я иду в сенат.

— Да, я слышал слухи.

— У меня нет шансов с таким в прессе.

— Но у вас не будет шансов, если мы его выпустим и он кого-то убьёт.

Ещё одна склейка в записи. Следом:

— Доктор Литтон, вы ведь иногда ошибаетесь. У многих мальчишек бывает жестокая жилка, но они это перерастают.

— Ни у одного психиатра нет идеального диагностического послужного списка. Однако ему восемнадцать, он уже не ребёнок. И его одержимость усиливается.

— Может, ему будет достаточно животных. В остальном он дисциплинированный парень. Может, он сумеет контролировать и эту навязчивость. В конце концов, я уверен, что сможет.

Литтон возражает:

— Маловероятно.

— Чёрт возьми, Литтон, ты мне яйца выносишь.

— У меня нет такого намерения, губернатор.

Палмера завораживает их невежество. Они вообще его не понимают. Он не одержим. Он не страдает никакой навязчивостью. Он не просто очередная проблемная душа. Он уникален. Он — воплощение Смерти. Он ничего не боится, потому что Смерти нечего бояться. Смерть не может умереть. Смерть — и только Смерть — бессмертна. Он черпает силу из каждого убийства, которое совершает.

Трёхсекундный гул. Ещё одна склейка.

— Я выиграю это сенатское кресло, доктор Литтон. Ваше будущее и моё переплетены — нравится нам это или нет. Есть только один способ, чтобы всё сработало. Вы выдаёте Палмеру чистый медицинский вердикт. Он пишет мне письмо, где выражает великое страдание оттого, что его отправили в Школу Литтона. Он идёт в суд, меняет фамилию на Оксенвальд